Задание 1 ЕГЭ по литературе

Вода сбыла, и мостовая

Открылась, и Евгений мой

Спешит, душою замирая,

В надежде, страхе и тоске

К едва смирившейся реке.

Но, торжеством победы полны,

Ещё кипели злобно волны,

Как бы под ними тлел огонь,

Ещё их пена покрывала,

И тяжело Нева дышала,

Как с битвы прибежавший конь.

Евгений смотрит: видит лодку;

Он к ней бежит, как на находку;

Он перевозчика зовёт ${\displaystyle –}$

И перевозчик беззаботный

Его за гривенник охотно

Чрез волны страшные везёт.

И долго с бурными волнами

Боролся опытный гребец,

И скрыться вглубь меж их рядами

Всечасно с дерзкими пловцами

Готов был чёлн ${\displaystyle –}$ и наконец

Достиг он берега.

Несчастный

Знакомой улицей бежит

В места знакомые. Глядит,

Узнать не может. Вид ужасный!

Всё перед ним завалено;

Что сброшено, что снесено;

Скривились домики, другие

Совсем обрушились, иные

Волнами сдвинуты; кругом,

Как будто в поле боевом,

Тела валяются. Евгений

Стремглав, не помня ничего,

Изнемогая от мучений,

Бежит туда, где ждёт его

Судьба с неведомым известьем,

Как с запечатанным письмом.

И вот бежит уж он предместьем,

И вот залив, и близок дом...

Что ж это?..

Он остановился.

Пошёл назад и воротился.

Глядит... идёт... ещё глядит.

Вот место, где их дом стоит;

Вот ива. Были здесь вороты ${\displaystyle –}$

Снесло их, видно. Где же дом?

И, полон сумрачной заботы,

Всё ходит, ходит он кругом,

Толкует громко сам с собою ${\displaystyle –}$

И вдруг, ударя в лоб рукою,

Захохотал.

Ночная мгла

На город трепетный сошла...

(А.С. Пушкин. «Медный всадник»)

${\displaystyle –}$ Ну да это, положим, в болезни, а то вот ещё: убил, да за честного человека себя почитает, людей презирает, бледным ангелом ходит, ${\displaystyle –}$ нет, уж какой тут Миколка, голубчик Родион Романыч, тут не Миколка!

Эти последние слова, после всего прежде сказанного и так похожего на отречение, были слишком уж неожиданны. Раскольников весь задрожал, как будто пронзённый.

${\displaystyle –}$ Так... кто же... убил?.. ${\displaystyle –}$ спросил он, не выдержав, задыхающимся голосом. Порфирий Петрович даже отшатнулся на спинку стула, точно уж так неожиданно и он был изумлён вопросом.

${\displaystyle –}$ Как кто убил?.. ${\displaystyle –}$ переговорил он, точно не веря ушам своим, ${\displaystyle –}$ да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с... ${\displaystyle –}$ прибавил он почти шёпотом, совершенно убеждённым голосом.

Раскольников вскочил с дивана, постоял было несколько секунд и сел опять, не говоря ни слова. Мелкие конвульсии вдруг прошли по всему его лицу.

${\displaystyle –}$ Губка-то опять, как и тогда, вздрагивает, ${\displaystyle –}$ пробормотал как бы даже с участием Порфирий Петрович. ${\displaystyle –}$ Вы меня, Родион Романыч, кажется, не так поняли-с, ${\displaystyle –}$ прибавил он, несколько помолчав, ${\displaystyle –}$ оттого так и изумились.
Я именно пришёл с тем, чтоб уже всё сказать и дело повести на открытую.

${\displaystyle –}$ Это не я убил, ${\displaystyle –}$ прошептал было Раскольников, точно испуганные маленькие дети, когда их захватывают на месте преступления.

${\displaystyle –}$ Нет, это вы-с, Родион Романыч, вы-с, и некому больше-с, ${\displaystyle –}$ строго
и убеждённо прошептал Порфирий.

Они оба замолчали, и молчание длилось даже до странности долго, минут с десять. Раскольников облокотился на стол и молча ерошил пальцами свои волосы. Порфирий Петрович сидел смирно и ждал. Вдруг Раскольников презрительно посмотрел на Порфирия.

${\displaystyle –}$ Опять вы за старое, Порфирий Петрович! Всё за те же ваши приёмы: как это вам не надоест, в самом деле?

${\displaystyle –}$ Э, полноте, что мне теперь приёмы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели; а то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я не с тем к вам пришёл, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль нет ${\displaystyle –}$ в эту минуту мне всё равно. Про себя-то я и без вас убеждён.

${\displaystyle –}$ А коли так, зачем вы пришли? ${\displaystyle –}$ раздражительно спросил Раскольников. ${\displaystyle –}$ Я вам прежний вопрос задаю: если вы меня виновным считаете, зачем не берёте вы меня в острог?

${\displaystyle –}$ Ну, вот это вопрос! По пунктам вам и отвечу: во-первых, взять вас так прямо под арест мне невыгодно.

${\displaystyle –}$ Как невыгодно! Коли вы убеждены, так вы должны...

${\displaystyle –}$ Эй, что ж, что я убеждён? Ведь всё это покамест мои мечты-с…

(Ф.М. Достоевский, «Преступление и наказание»)

${\displaystyle –}$ Ну да это, положим, в болезни, а то вот ещё: убил, да за честного человека себя почитает, людей презирает, бледным ангелом ходит, ${\displaystyle –}$ нет, уж какой тут Миколка, голубчик Родион Романыч, тут не Миколка!

Эти последние слова, после всего прежде сказанного и так похожего на отречение, были слишком уж неожиданны. Раскольников весь задрожал, как будто пронзённый.

${\displaystyle –}$ Так... кто же... убил?.. ${\displaystyle –}$ спросил он, не выдержав, задыхающимся голосом. Порфирий Петрович даже отшатнулся на спинку стула, точно уж так неожиданно и он был изумлён вопросом.

${\displaystyle –}$ Как кто убил?.. ${\displaystyle –}$ переговорил он, точно не веря ушам своим, ${\displaystyle –}$ да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с... ${\displaystyle –}$ прибавил он почти шёпотом, совершенно убеждённым голосом.

Раскольников вскочил с дивана, постоял было несколько секунд и сел опять, не говоря ни слова. Мелкие конвульсии вдруг прошли по всему его лицу.

${\displaystyle –}$ Губка-то опять, как и тогда, вздрагивает, ${\displaystyle –}$ пробормотал как бы даже с участием Порфирий Петрович. ${\displaystyle –}$ Вы меня, Родион Романыч, кажется, не так поняли-с, ${\displaystyle –}$ прибавил он, несколько помолчав, ${\displaystyle –}$ оттого так и изумились.
Я именно пришёл с тем, чтоб уже всё сказать и дело повести на открытую.

${\displaystyle –}$ Это не я убил, ${\displaystyle –}$ прошептал было Раскольников, точно испуганные маленькие дети, когда их захватывают на месте преступления.

${\displaystyle –}$ Нет, это вы-с, Родион Романыч, вы-с, и некому больше-с, ${\displaystyle –}$ строго
и убеждённо прошептал Порфирий.

Они оба замолчали, и молчание длилось даже до странности долго, минут с десять. Раскольников облокотился на стол и молча ерошил пальцами свои волосы. Порфирий Петрович сидел смирно и ждал. Вдруг Раскольников презрительно посмотрел на Порфирия.

${\displaystyle –}$ Опять вы за старое, Порфирий Петрович! Всё за те же ваши приёмы: как это вам не надоест, в самом деле?

${\displaystyle –}$ Э, полноте, что мне теперь приёмы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели; а то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я не с тем к вам пришёл, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль нет ${\displaystyle –}$ в эту минуту мне всё равно. Про себя-то я и без вас убеждён.

${\displaystyle –}$ А коли так, зачем вы пришли? ${\displaystyle –}$ раздражительно спросил Раскольников. ${\displaystyle –}$ Я вам прежний вопрос задаю: если вы меня виновным считаете, зачем не берёте вы меня в острог?

${\displaystyle –}$ Ну, вот это вопрос! По пунктам вам и отвечу: во-первых, взять вас так прямо под арест мне невыгодно.

${\displaystyle –}$ Как невыгодно! Коли вы убеждены, так вы должны...

${\displaystyle –}$ Эй, что ж, что я убеждён? Ведь всё это покамест мои мечты-с…

(Ф.М. Достоевский, «Преступление и наказание»)

${\displaystyle –}$ Ну да это, положим, в болезни, а то вот ещё: убил, да за честного человека себя почитает, людей презирает, бледным ангелом ходит, ${\displaystyle –}$ нет, уж какой тут Миколка, голубчик Родион Романыч, тут не Миколка!

Эти последние слова, после всего прежде сказанного и так похожего на отречение, были слишком уж неожиданны. Раскольников весь задрожал, как будто пронзённый.

${\displaystyle –}$ Так... кто же... убил?.. ${\displaystyle –}$ спросил он, не выдержав, задыхающимся голосом. Порфирий Петрович даже отшатнулся на спинку стула, точно уж так неожиданно и он был изумлён вопросом.

${\displaystyle –}$ Как кто убил?.. ${\displaystyle –}$ переговорил он, точно не веря ушам своим, ${\displaystyle –}$ да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с... ${\displaystyle –}$ прибавил он почти шёпотом, совершенно убеждённым голосом.

Раскольников вскочил с дивана, постоял было несколько секунд и сел опять, не говоря ни слова. Мелкие конвульсии вдруг прошли по всему его лицу.

${\displaystyle –}$ Губка-то опять, как и тогда, вздрагивает, ${\displaystyle –}$ пробормотал как бы даже с участием Порфирий Петрович. ${\displaystyle –}$ Вы меня, Родион Романыч, кажется, не так поняли-с, ${\displaystyle –}$ прибавил он, несколько помолчав, ${\displaystyle –}$ оттого так и изумились.
Я именно пришёл с тем, чтоб уже всё сказать и дело повести на открытую.

${\displaystyle –}$ Это не я убил, ${\displaystyle –}$ прошептал было Раскольников, точно испуганные маленькие дети, когда их захватывают на месте преступления.

${\displaystyle –}$ Нет, это вы-с, Родион Романыч, вы-с, и некому больше-с, ${\displaystyle –}$ строго
и убеждённо прошептал Порфирий.

Они оба замолчали, и молчание длилось даже до странности долго, минут с десять. Раскольников облокотился на стол и молча ерошил пальцами свои волосы. Порфирий Петрович сидел смирно и ждал. Вдруг Раскольников презрительно посмотрел на Порфирия.

${\displaystyle –}$ Опять вы за старое, Порфирий Петрович! Всё за те же ваши приёмы: как это вам не надоест, в самом деле?

${\displaystyle –}$ Э, полноте, что мне теперь приёмы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели; а то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я не с тем к вам пришёл, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль нет ${\displaystyle –}$ в эту минуту мне всё равно. Про себя-то я и без вас убеждён.

${\displaystyle –}$ А коли так, зачем вы пришли? ${\displaystyle –}$ раздражительно спросил Раскольников. ${\displaystyle –}$ Я вам прежний вопрос задаю: если вы меня виновным считаете, зачем не берёте вы меня в острог?

${\displaystyle –}$ Ну, вот это вопрос! По пунктам вам и отвечу: во-первых, взять вас так прямо под арест мне невыгодно.

${\displaystyle –}$ Как невыгодно! Коли вы убеждены, так вы должны...

${\displaystyle –}$ Эй, что ж, что я убеждён? Ведь всё это покамест мои мечты-с…

(Ф.М. Достоевский, «Преступление и наказание»)

${\displaystyle –}$ Ну да это, положим, в болезни, а то вот ещё: убил, да за честного человека себя почитает, людей презирает, бледным ангелом ходит, ${\displaystyle –}$ нет, уж какой тут Миколка, голубчик Родион Романыч, тут не Миколка!

Эти последние слова, после всего прежде сказанного и так похожего на отречение, были слишком уж неожиданны. Раскольников весь задрожал, как будто пронзённый.

${\displaystyle –}$ Так... кто же... убил?.. ${\displaystyle –}$ спросил он, не выдержав, задыхающимся голосом. Порфирий Петрович даже отшатнулся на спинку стула, точно уж так неожиданно и он был изумлён вопросом.

${\displaystyle –}$ Как кто убил?.. ${\displaystyle –}$ переговорил он, точно не веря ушам своим, ${\displaystyle –}$ да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с... ${\displaystyle –}$ прибавил он почти шёпотом, совершенно убеждённым голосом.

Раскольников вскочил с дивана, постоял было несколько секунд и сел опять, не говоря ни слова. Мелкие конвульсии вдруг прошли по всему его лицу.

${\displaystyle –}$ Губка-то опять, как и тогда, вздрагивает, ${\displaystyle –}$ пробормотал как бы даже с участием Порфирий Петрович. ${\displaystyle –}$ Вы меня, Родион Романыч, кажется, не так поняли-с, ${\displaystyle –}$ прибавил он, несколько помолчав, ${\displaystyle –}$ оттого так и изумились.
Я именно пришёл с тем, чтоб уже всё сказать и дело повести на открытую.

${\displaystyle –}$ Это не я убил, ${\displaystyle –}$ прошептал было Раскольников, точно испуганные маленькие дети, когда их захватывают на месте преступления.

${\displaystyle –}$ Нет, это вы-с, Родион Романыч, вы-с, и некому больше-с, ${\displaystyle –}$ строго
и убеждённо прошептал Порфирий.

Они оба замолчали, и молчание длилось даже до странности долго, минут с десять. Раскольников облокотился на стол и молча ерошил пальцами свои волосы. Порфирий Петрович сидел смирно и ждал. Вдруг Раскольников презрительно посмотрел на Порфирия.

${\displaystyle –}$ Опять вы за старое, Порфирий Петрович! Всё за те же ваши приёмы: как это вам не надоест, в самом деле?

${\displaystyle –}$ Э, полноте, что мне теперь приёмы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели; а то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я не с тем к вам пришёл, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль нет ${\displaystyle –}$ в эту минуту мне всё равно. Про себя-то я и без вас убеждён.

${\displaystyle –}$ А коли так, зачем вы пришли? ${\displaystyle –}$ раздражительно спросил Раскольников. ${\displaystyle –}$ Я вам прежний вопрос задаю: если вы меня виновным считаете, зачем не берёте вы меня в острог?

${\displaystyle –}$ Ну, вот это вопрос! По пунктам вам и отвечу: во-первых, взять вас так прямо под арест мне невыгодно.

${\displaystyle –}$ Как невыгодно! Коли вы убеждены, так вы должны...

${\displaystyle –}$ Эй, что ж, что я убеждён? Ведь всё это покамест мои мечты-с…

(Ф.М. Достоевский, «Преступление и наказание»)

${\displaystyle –}$ Ну да это, положим, в болезни, а то вот ещё: убил, да за честного человека себя почитает, людей презирает, бледным ангелом ходит, ${\displaystyle –}$ нет, уж какой тут Миколка, голубчик Родион Романыч, тут не Миколка!

Эти последние слова, после всего прежде сказанного и так похожего на отречение, были слишком уж неожиданны. Раскольников весь задрожал, как будто пронзённый.

${\displaystyle –}$ Так... кто же... убил?.. ${\displaystyle –}$ спросил он, не выдержав, задыхающимся голосом. Порфирий Петрович даже отшатнулся на спинку стула, точно уж так неожиданно и он был изумлён вопросом.

${\displaystyle –}$ Как кто убил?.. ${\displaystyle –}$ переговорил он, точно не веря ушам своим, ${\displaystyle –}$ да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с... ${\displaystyle –}$ прибавил он почти шёпотом, совершенно убеждённым голосом.

Раскольников вскочил с дивана, постоял было несколько секунд и сел опять, не говоря ни слова. Мелкие конвульсии вдруг прошли по всему его лицу.

${\displaystyle –}$ Губка-то опять, как и тогда, вздрагивает, ${\displaystyle –}$ пробормотал как бы даже с участием Порфирий Петрович. ${\displaystyle –}$ Вы меня, Родион Романыч, кажется, не так поняли-с, ${\displaystyle –}$ прибавил он, несколько помолчав, ${\displaystyle –}$ оттого так и изумились.
Я именно пришёл с тем, чтоб уже всё сказать и дело повести на открытую.

${\displaystyle –}$ Это не я убил, ${\displaystyle –}$ прошептал было Раскольников, точно испуганные маленькие дети, когда их захватывают на месте преступления.

${\displaystyle –}$ Нет, это вы-с, Родион Романыч, вы-с, и некому больше-с, ${\displaystyle –}$ строго
и убеждённо прошептал Порфирий.

Они оба замолчали, и молчание длилось даже до странности долго, минут с десять. Раскольников облокотился на стол и молча ерошил пальцами свои волосы. Порфирий Петрович сидел смирно и ждал. Вдруг Раскольников презрительно посмотрел на Порфирия.

${\displaystyle –}$ Опять вы за старое, Порфирий Петрович! Всё за те же ваши приёмы: как это вам не надоест, в самом деле?

${\displaystyle –}$ Э, полноте, что мне теперь приёмы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели; а то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я не с тем к вам пришёл, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль нет ${\displaystyle –}$ в эту минуту мне всё равно. Про себя-то я и без вас убеждён.

${\displaystyle –}$ А коли так, зачем вы пришли? ${\displaystyle –}$ раздражительно спросил Раскольников. ${\displaystyle –}$ Я вам прежний вопрос задаю: если вы меня виновным считаете, зачем не берёте вы меня в острог?

${\displaystyle –}$ Ну, вот это вопрос! По пунктам вам и отвечу: во-первых, взять вас так прямо под арест мне невыгодно.

${\displaystyle –}$ Как невыгодно! Коли вы убеждены, так вы должны...

${\displaystyle –}$ Эй, что ж, что я убеждён? Ведь всё это покамест мои мечты-с…

(Ф.М. Достоевский, «Преступление и наказание»)

${\displaystyle –}$ Ну да это, положим, в болезни, а то вот ещё: убил, да за честного человека себя почитает, людей презирает, бледным ангелом ходит, ${\displaystyle –}$ нет, уж какой тут Миколка, голубчик Родион Романыч, тут не Миколка!

Эти последние слова, после всего прежде сказанного и так похожего на отречение, были слишком уж неожиданны. Раскольников весь задрожал, как будто пронзённый.

${\displaystyle –}$ Так... кто же... убил?.. ${\displaystyle –}$ спросил он, не выдержав, задыхающимся голосом. Порфирий Петрович даже отшатнулся на спинку стула, точно уж так неожиданно и он был изумлён вопросом.

${\displaystyle –}$ Как кто убил?.. ${\displaystyle –}$ переговорил он, точно не веря ушам своим, ${\displaystyle –}$ да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с... ${\displaystyle –}$ прибавил он почти шёпотом, совершенно убеждённым голосом.

Раскольников вскочил с дивана, постоял было несколько секунд и сел опять, не говоря ни слова. Мелкие конвульсии вдруг прошли по всему его лицу.

${\displaystyle –}$ Губка-то опять, как и тогда, вздрагивает, ${\displaystyle –}$ пробормотал как бы даже с участием Порфирий Петрович. ${\displaystyle –}$ Вы меня, Родион Романыч, кажется, не так поняли-с, ${\displaystyle –}$ прибавил он, несколько помолчав, ${\displaystyle –}$ оттого так и изумились.
Я именно пришёл с тем, чтоб уже всё сказать и дело повести на открытую.

${\displaystyle –}$ Это не я убил, ${\displaystyle –}$ прошептал было Раскольников, точно испуганные маленькие дети, когда их захватывают на месте преступления.

${\displaystyle –}$ Нет, это вы-с, Родион Романыч, вы-с, и некому больше-с, ${\displaystyle –}$ строго
и убеждённо прошептал Порфирий.

Они оба замолчали, и молчание длилось даже до странности долго, минут с десять. Раскольников облокотился на стол и молча ерошил пальцами свои волосы. Порфирий Петрович сидел смирно и ждал. Вдруг Раскольников презрительно посмотрел на Порфирия.

${\displaystyle –}$ Опять вы за старое, Порфирий Петрович! Всё за те же ваши приёмы: как это вам не надоест, в самом деле?

${\displaystyle –}$ Э, полноте, что мне теперь приёмы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели; а то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я не с тем к вам пришёл, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль нет ${\displaystyle –}$ в эту минуту мне всё равно. Про себя-то я и без вас убеждён.

${\displaystyle –}$ А коли так, зачем вы пришли? ${\displaystyle –}$ раздражительно спросил Раскольников. ${\displaystyle –}$ Я вам прежний вопрос задаю: если вы меня виновным считаете, зачем не берёте вы меня в острог?

${\displaystyle –}$ Ну, вот это вопрос! По пунктам вам и отвечу: во-первых, взять вас так прямо под арест мне невыгодно.

${\displaystyle –}$ Как невыгодно! Коли вы убеждены, так вы должны...

${\displaystyle –}$ Эй, что ж, что я убеждён? Ведь всё это покамест мои мечты-с…

(Ф.М. Достоевский, «Преступление и наказание»)

Г о р о д н и ч и й. Ну что же, как вы, Иван Кузьмич?

П о ч т м е й с т е р. Да что я? Как вы, Антон Антонович?

Г о р о д н и ч и й. Да что я? Страху-то нет, а так, немножко... Купечество да гражданство меня смущает. Говорят, что я им солоно пришёлся, а я, вот ей-Богу, если и взял с иного, то, право, без всякой ненависти. Я даже думаю (берёт его под руку и отводит в сторону), я даже думаю, не было ли на меня какого-нибудь доноса. Зачем же в самом деле к нам ревизор? Послушайте, Иван Кузьмич, нельзя ли вам, для общей нашей пользы, всякое письмо, которое прибывает к вам в почтовую контору, входящее и исходящее, знаете, этак немножко распечатать и прочитать: не содержится ли в нём какого-нибудь донесения или просто переписки. Если же нет, то можно опять запечатать; впрочем, можно даже и так отдать письмо, распечатанное.

П о ч т м е й с т е р. Знаю, знаю... Этому не учите, это я делаю не то чтоб из предосторожности, а больше из любопытства: смерть люблю узнать, что есть нового на свете. Я вам скажу, что это преинтересное чтение. Иное письмо
с наслажденьем прочтёшь – так описываются разные пассажи...
а назидательность какая... лучше, чем в «Московских ведомостях»!

Г о р о д н и ч и й. Ну что ж, скажите, ничего не начитывали о каком-нибудь чиновнике из Петербурга?

П о ч т м е й с т е р. Нет, о петербургском ничего нет, а о костромских
и саратовских много говорится. Жаль, однако ж, что вы не читаете писем: есть прекрасные места. Вот недавно один поручик пишет к приятелю и описал бал в самом игривом... очень, очень хорошо: «Жизнь моя, милый друг, течёт, говорит, в эмпиреях: барышень много, музыка играет, штандарт скачет...» –
с большим, с большим чувством описал. Я нарочно оставил его у себя. Хотите, прочту?

Г о р о д н и ч и й. Ну, теперь не до того. Так сделайте милость, Иван Кузьмич: если на случай попадётся жалоба или донесение, то без всяких рассуждений задерживайте.

П о ч т м е й с т е р. С большим удовольствием.

А м м о с Ф ё д о р о в и ч. Смотрите, достанется вам когда-нибудь за это.

П о ч т м е й с т е р. Ах, батюшки!

Г о р о д н и ч и й. Ничего, ничего. Другое дело, если бы вы из этого публичное что-нибудь сделали, но ведь это дело семейственное.

А м м о с Ф ё д о р о в и ч. Да, нехорошее дело заварилось! А я, признаюсь, шёл было к вам, Антон Антонович, с тем чтобы попотчевать вас собачонкою. Родная сестра тому кобелю, которого вы знаете. Ведь вы слышали, что Чептович с Варховинским затеяли тяжбу, и теперь мне роскошь: травлю зайцев на землях и у того и у другого.

Г о р о д н и ч и й. Батюшки, не милы мне теперь ваши зайцы: у меня инкогнито проклятое сидит в голове. Так и ждёшь, что вот отворится дверь
и – шасть...

(Н.В. Гоголь, «Ревизор»)

Г о р о д н и ч и й. Ну что же, как вы, Иван Кузьмич?

П о ч т м е й с т е р. Да что я? Как вы, Антон Антонович?

Г о р о д н и ч и й. Да что я? Страху-то нет, а так, немножко... Купечество да гражданство меня смущает. Говорят, что я им солоно пришёлся, а я, вот ей-Богу, если и взял с иного, то, право, без всякой ненависти. Я даже думаю (берёт его под руку и отводит в сторону), я даже думаю, не было ли на меня какого-нибудь доноса. Зачем же в самом деле к нам ревизор? Послушайте, Иван Кузьмич, нельзя ли вам, для общей нашей пользы, всякое письмо, которое прибывает к вам в почтовую контору, входящее и исходящее, знаете, этак немножко распечатать и прочитать: не содержится ли в нём какого-нибудь донесения или просто переписки. Если же нет, то можно опять запечатать; впрочем, можно даже и так отдать письмо, распечатанное.

П о ч т м е й с т е р. Знаю, знаю... Этому не учите, это я делаю не то чтоб из предосторожности, а больше из любопытства: смерть люблю узнать, что есть нового на свете. Я вам скажу, что это преинтересное чтение. Иное письмо
с наслажденьем прочтёшь – так описываются разные пассажи...
а назидательность какая... лучше, чем в «Московских ведомостях»!

Г о р о д н и ч и й. Ну что ж, скажите, ничего не начитывали о каком-нибудь чиновнике из Петербурга?

П о ч т м е й с т е р. Нет, о петербургском ничего нет, а о костромских
и саратовских много говорится. Жаль, однако ж, что вы не читаете писем: есть прекрасные места. Вот недавно один поручик пишет к приятелю и описал бал в самом игривом... очень, очень хорошо: «Жизнь моя, милый друг, течёт, говорит, в эмпиреях: барышень много, музыка играет, штандарт скачет...» –
с большим, с большим чувством описал. Я нарочно оставил его у себя. Хотите, прочту?

Г о р о д н и ч и й. Ну, теперь не до того. Так сделайте милость, Иван Кузьмич: если на случай попадётся жалоба или донесение, то без всяких рассуждений задерживайте.

П о ч т м е й с т е р. С большим удовольствием.

А м м о с Ф ё д о р о в и ч. Смотрите, достанется вам когда-нибудь за это.

П о ч т м е й с т е р. Ах, батюшки!

Г о р о д н и ч и й. Ничего, ничего. Другое дело, если бы вы из этого публичное что-нибудь сделали, но ведь это дело семейственное.

А м м о с Ф ё д о р о в и ч. Да, нехорошее дело заварилось! А я, признаюсь, шёл было к вам, Антон Антонович, с тем чтобы попотчевать вас собачонкою. Родная сестра тому кобелю, которого вы знаете. Ведь вы слышали, что Чептович с Варховинским затеяли тяжбу, и теперь мне роскошь: травлю зайцев на землях и у того и у другого.

Г о р о д н и ч и й. Батюшки, не милы мне теперь ваши зайцы: у меня инкогнито проклятое сидит в голове. Так и ждёшь, что вот отворится дверь
и – шасть...

(Н.В. Гоголь, «Ревизор»)

Крестьяне рассмеялися

И рассказали барину,

Каков мужик Яким.

Яким, старик убогонький,

Живал когда-то в Питере,

Да угодил в тюрьму:

С купцом тягаться вздумалось!

Как липочка ободранный,

Вернулся он на родину

И за соху взялся.

С тех пор лет тридцать жарится

На полосе под солнышком,

Под бороной спасается

От частого дождя,

Живёт $–$ с сохою возится,

А смерть придёт Якимушке $–$

Как ком земли отвалится,

Что на сохе присох...

С ним случай был: картиночек

Он сыну накупил,

Развешал их по стеночкам

И сам не меньше мальчика

Любил на них глядеть.

Пришла немилость Божия,

Деревня загорелася $–$

А было у Якимушки

За целый век накоплено

Целковых тридцать пять.

Скорей бы взять целковые,

А он сперва картиночки

Стал со стены срывать;

Жена его тем временем

С иконами возилася,

А тут изба и рухнула $–$

Так оплошал Яким!

Слились в комок целковики,

За тот комок дают ему

Одиннадцать рублей...

«Ой брат Яким! недёшево

Картинки обошлись!

Зато и в избу новую

Повесил их небось?»

$–$ Повесил $–$ есть и новые, $–$

Сказал Яким $–$ и смолк.

Вгляделся барин в пахаря:

Грудь впалая; как вдавленный

Живот; у глаз, у рта

Излучины, как трещины

На высохшей земле;

И сам на землю-матушку

Похож он: шея бурая,

Как пласт, сохой отрезанный,

Кирпичное лицо,

Рука $–$ кора древесная,

А волосы $–$ песок.

(Н.А. Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо»)

Крестьяне рассмеялися

И рассказали барину,

Каков мужик Яким.

Яким, старик убогонький,

Живал когда-то в Питере,

Да угодил в тюрьму:

С купцом тягаться вздумалось!

Как липочка ободранный,

Вернулся он на родину

И за соху взялся.

С тех пор лет тридцать жарится

На полосе под солнышком,

Под бороной спасается

От частого дождя,

Живёт $–$ с сохою возится,

А смерть придёт Якимушке $–$

Как ком земли отвалится,

Что на сохе присох...

С ним случай был: картиночек

Он сыну накупил,

Развешал их по стеночкам

И сам не меньше мальчика

Любил на них глядеть.

Пришла немилость Божия,

Деревня загорелася $–$

А было у Якимушки

За целый век накоплено

Целковых тридцать пять.

Скорей бы взять целковые,

А он сперва картиночки

Стал со стены срывать;

Жена его тем временем

С иконами возилася,

А тут изба и рухнула $–$

Так оплошал Яким!

Слились в комок целковики,

За тот комок дают ему

Одиннадцать рублей...

«Ой брат Яким! недёшево

Картинки обошлись!

Зато и в избу новую

Повесил их небось?»

$–$ Повесил $–$ есть и новые, $–$

Сказал Яким $–$ и смолк.

Вгляделся барин в пахаря:

Грудь впалая; как вдавленный

Живот; у глаз, у рта

Излучины, как трещины

На высохшей земле;

И сам на землю-матушку

Похож он: шея бурая,

Как пласт, сохой отрезанный,

Кирпичное лицо,

Рука $–$ кора древесная,

А волосы $–$ песок.

(Н.А. Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо»)

Действие четвёртое.

Явление четвёртое

Разные лица и потом Кабанова, Кабанов, Катерина и Кулигин.

1-й. Должно быть, бабочка-то очень боится, что так торопится спрятаться.

Женщина. Да уж как ни прячься! Коли кому на роду написано, так никуда не уйдёшь.

Катерина (вбегая). Ах, Варвара! (Хватает её за руку и держит крепко.)

Варвара. Полно, что ты!

Катерина. Смерть моя!

Варвара. Да ты одумайся! Соберись с мыслями!

Катерина. Нет! Не могу. Ничего не могу. У меня уж очень сердце болит.

Кабанова (входя). То-то вот, надо жить-то так, чтобы всегда быть готовой ко всему; страху-то бы такого не было.

Кабанов. Да какие ж, маменька, у неё грехи такие могут быть особенные: все такие же, как и у всех у нас, а это так уж она от природы боится.

Кабанова. А ты почём знаешь? Чужая душа – потёмки.

Кабанов (шутя). Уж разве без меня что-нибудь, а при мне, кажись, ничего не было.

Кабанова. Может быть, и без тебя.

Кабанов (шутя). Катя, кайся, брат, лучше, коли в чём грешна. Ведь от меня не скроешься: нет, шалишь! Всё знаю!

Катерина (смотрит в глаза Кабанову). Голубчик мой!

Варвара. Ну, что ты пристаёшь! Разве не видишь, что ей без тебя тяжело?

Борис выходит из толпы и раскланивается с Кабановым.

Катерина (вскрикивает). Ах!

Кабанов. Что ты испугалась! Ты думала – чужой? Это знакомый! Дядюшка здоров ли?

Борис. Слава Богу!

Катерина (Варваре). Что ему ещё надо от меня?.. Или ему мало этого, что я так мучаюсь. (Приклоняясь к Варваре, рыдает.)

Варвара (громко, чтобы мать слышала). Мы с ног сбились, не знаем, что сделать с ней; а тут ещё посторонние лезут! (Делает Борису знак, тот отходит к самому выходу.)

Кулигин (выходит на середину, обращаясь к толпе). Ну, чего вы боитесь, скажите на милость! Каждая теперь травка, каждый цветок радуется, а мы прячемся, боимся, точно напасти какой! Гроза убьёт! Не гроза это,
а благодать! Да, благодать! У вас всё гроза! Северное сияние загорится, любоваться бы надобно да дивиться премудрости: «с полночных стран встаёт заря», – а вы ужасаетесь да придумываете: к войне это или к мору. Комета ли идёт – не отвёл бы глаз! Красота! Звёзды-то уж пригляделись, все одни и те же, а это обновка; ну, смотрел бы да любовался! А вы боитесь и взглянуть-то на небо, дрожь вас берёт! Изо всего-то вы себе пугал наделали. Эх, народ!
Я вот не боюсь. Пойдёмте, сударь!

Борис. Пойдёмте! Здесь страшнее!

Уходят.

(А.Н. Островский, «Гроза»)

Действие четвёртое.

Явление четвёртое

Разные лица и потом Кабанова, Кабанов, Катерина и Кулигин.

1-й. Должно быть, бабочка-то очень боится, что так торопится спрятаться.

Женщина. Да уж как ни прячься! Коли кому на роду написано, так никуда не уйдёшь.

Катерина (вбегая). Ах, Варвара! (Хватает её за руку и держит крепко.)

Варвара. Полно, что ты!

Катерина. Смерть моя!

Варвара. Да ты одумайся! Соберись с мыслями!

Катерина. Нет! Не могу. Ничего не могу. У меня уж очень сердце болит.

Кабанова (входя). То-то вот, надо жить-то так, чтобы всегда быть готовой ко всему; страху-то бы такого не было.

Кабанов. Да какие ж, маменька, у неё грехи такие могут быть особенные: все такие же, как и у всех у нас, а это так уж она от природы боится.

Кабанова. А ты почём знаешь? Чужая душа – потёмки.

Кабанов (шутя). Уж разве без меня что-нибудь, а при мне, кажись, ничего не было.

Кабанова. Может быть, и без тебя.

Кабанов (шутя). Катя, кайся, брат, лучше, коли в чём грешна. Ведь от меня не скроешься: нет, шалишь! Всё знаю!

Катерина (смотрит в глаза Кабанову). Голубчик мой!

Варвара. Ну, что ты пристаёшь! Разве не видишь, что ей без тебя тяжело?

Борис выходит из толпы и раскланивается с Кабановым.

Катерина (вскрикивает). Ах!

Кабанов. Что ты испугалась! Ты думала – чужой? Это знакомый! Дядюшка здоров ли?

Борис. Слава Богу!

Катерина (Варваре). Что ему ещё надо от меня?.. Или ему мало этого, что я так мучаюсь. (Приклоняясь к Варваре, рыдает.)

Варвара (громко, чтобы мать слышала). Мы с ног сбились, не знаем, что сделать с ней; а тут ещё посторонние лезут! (Делает Борису знак, тот отходит к самому выходу.)

Кулигин (выходит на середину, обращаясь к толпе). Ну, чего вы боитесь, скажите на милость! Каждая теперь травка, каждый цветок радуется, а мы прячемся, боимся, точно напасти какой! Гроза убьёт! Не гроза это,
а благодать! Да, благодать! У вас всё гроза! Северное сияние загорится, любоваться бы надобно да дивиться премудрости: «с полночных стран встаёт заря», – а вы ужасаетесь да придумываете: к войне это или к мору. Комета ли идёт – не отвёл бы глаз! Красота! Звёзды-то уж пригляделись, все одни и те же, а это обновка; ну, смотрел бы да любовался! А вы боитесь и взглянуть-то на небо, дрожь вас берёт! Изо всего-то вы себе пугал наделали. Эх, народ!
Я вот не боюсь. Пойдёмте, сударь!

Борис. Пойдёмте! Здесь страшнее!

Уходят.

(А.Н. Островский, «Гроза»)

На другой день рано утром Марья Ивановна проснулась, оделась и тихонько пошла в сад. Утро было прекрасное, солнце освещало вершины лип, пожелтевших уже под свежим дыханием осени. Широкое озеро сияло неподвижно. Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег. Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: «Не бойтесь, она не укусит». И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника. Марья Ивановна села на другом конце скамейки. Дама пристально на неё смотрела; а Марья Ивановна, со своей стороны бросив несколько косвенных взглядов, успела рассмотреть её с ног до головы. Она была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет сорок. Лицо её, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и лёгкая улыбка имели прелесть неизъяснимую. Дама первая перервала молчание.

${\displaystyle –}$ Вы, верно, не здешние? ${\displaystyle –}$ сказала она.

${\displaystyle –}$ Точно так-с: я вчера только приехала из провинции.

${\displaystyle –}$ Вы приехали с вашими родными?

${\displaystyle –}$ Никак нет-с. Я приехала одна.

${\displaystyle –}$ Одна! Но вы так ещё молоды.

${\displaystyle –}$ У меня нет ни отца, ни матери.

${\displaystyle –}$ Вы здесь, конечно, по каким-нибудь делам?

${\displaystyle –}$ Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне.

${\displaystyle –}$ Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?

${\displaystyle –}$ Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия.

${\displaystyle –}$ Позвольте спросить, кто вы таковы?

${\displaystyle –}$ Я дочь капитана Миронова.

${\displaystyle –}$ Капитана Миронова! того самого, что был комендантом в одной из оренбургских крепостей?

${\displaystyle –}$ Точно так-с.

Дама, казалось, была тронута. «Извините меня, ${\displaystyle –}$ сказала она голосом ещё более ласковым, ${\displaystyle –}$ если я вмешиваюсь в ваши дела; но я бываю при дворе; изъясните мне, в чём состоит ваша просьба, и, может быть, мне удастся вам помочь».

Марья Ивановна встала и почтительно её благодарила. Всё в неизвестной даме невольно привлекало сердце и внушало доверенность. Марья Ивановна вынула из кармана сложенную бумагу и подала её незнакомой своей покровительнице, которая стала читать её про себя.

Сначала она читала с видом внимательным и благосклонным; но вдруг лицо её переменилось, ${\displaystyle –}$ и Марья Ивановна, следовавшая глазами за всеми её движениями, испугалась строгому выражению этого лица, за минуту столь приятному и спокойному.

${\displaystyle –}$ Вы просите за Гринёва? ${\displaystyle –}$ сказала дама с холодным видом. ${\displaystyle –}$ Императрица не может его простить. Он пристал к самозванцу не из невежества и легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй.

${\displaystyle –}$ Ах, неправда! ${\displaystyle –}$ вскрикнула Марья Ивановна.

${\displaystyle –}$ Как неправда! ${\displaystyle –}$ возразила дама, вся вспыхнув.

${\displaystyle –}$ Неправда, ей-Богу, неправда! Я знаю всё, я всё вам расскажу. Он для одной меня подвергался всему, что постигло его. И если он не оправдался перед судом, то разве потому только, что не хотел запутать меня. Тут она
с жаром рассказала всё, что уже известно моему читателю.

Дама выслушала её со вниманием. «Где вы остановились?» ${\displaystyle –}$ спросила она потом; и, услыша, что у Анны Власьевны, примолвила с улыбкою:
«А! знаю. Прощайте, не говорите никому о нашей встрече. Я надеюсь, что вы недолго будете ждать ответа на ваше письмо».

С этим словом она встала и вошла в крытую аллею, а Марья Ивановна возвратилась к Анне Власьевне, исполненная радостной надежды.

(А.С. Пушкин. «Капитанская дочка»)

На другой день рано утром Марья Ивановна проснулась, оделась и тихонько пошла в сад. Утро было прекрасное, солнце освещало вершины лип, пожелтевших уже под свежим дыханием осени. Широкое озеро сияло неподвижно. Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег. Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: «Не бойтесь, она не укусит». И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника. Марья Ивановна села на другом конце скамейки. Дама пристально на неё смотрела; а Марья Ивановна, со своей стороны бросив несколько косвенных взглядов, успела рассмотреть её с ног до головы. Она была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет сорок. Лицо её, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и лёгкая улыбка имели прелесть неизъяснимую. Дама первая перервала молчание.

${\displaystyle –}$ Вы, верно, не здешние? ${\displaystyle –}$ сказала она.

${\displaystyle –}$ Точно так-с: я вчера только приехала из провинции.

${\displaystyle –}$ Вы приехали с вашими родными?

${\displaystyle –}$ Никак нет-с. Я приехала одна.

${\displaystyle –}$ Одна! Но вы так ещё молоды.

${\displaystyle –}$ У меня нет ни отца, ни матери.

${\displaystyle –}$ Вы здесь, конечно, по каким-нибудь делам?

${\displaystyle –}$ Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне.

${\displaystyle –}$ Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?

${\displaystyle –}$ Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия.

${\displaystyle –}$ Позвольте спросить, кто вы таковы?

${\displaystyle –}$ Я дочь капитана Миронова.

${\displaystyle –}$ Капитана Миронова! того самого, что был комендантом в одной из оренбургских крепостей?

${\displaystyle –}$ Точно так-с.

Дама, казалось, была тронута. «Извините меня, ${\displaystyle –}$ сказала она голосом ещё более ласковым, ${\displaystyle –}$ если я вмешиваюсь в ваши дела; но я бываю при дворе; изъясните мне, в чём состоит ваша просьба, и, может быть, мне удастся вам помочь».

Марья Ивановна встала и почтительно её благодарила. Всё в неизвестной даме невольно привлекало сердце и внушало доверенность. Марья Ивановна вынула из кармана сложенную бумагу и подала её незнакомой своей покровительнице, которая стала читать её про себя.

Сначала она читала с видом внимательным и благосклонным; но вдруг лицо её переменилось, ${\displaystyle –}$ и Марья Ивановна, следовавшая глазами за всеми её движениями, испугалась строгому выражению этого лица, за минуту столь приятному и спокойному.

${\displaystyle –}$ Вы просите за Гринёва? ${\displaystyle –}$ сказала дама с холодным видом. ${\displaystyle –}$ Императрица не может его простить. Он пристал к самозванцу не из невежества и легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй.

${\displaystyle –}$ Ах, неправда! ${\displaystyle –}$ вскрикнула Марья Ивановна.

${\displaystyle –}$ Как неправда! ${\displaystyle –}$ возразила дама, вся вспыхнув.

${\displaystyle –}$ Неправда, ей-Богу, неправда! Я знаю всё, я всё вам расскажу. Он для одной меня подвергался всему, что постигло его. И если он не оправдался перед судом, то разве потому только, что не хотел запутать меня. Тут она
с жаром рассказала всё, что уже известно моему читателю.

Дама выслушала её со вниманием. «Где вы остановились?» ${\displaystyle –}$ спросила она потом; и, услыша, что у Анны Власьевны, примолвила с улыбкою:
«А! знаю. Прощайте, не говорите никому о нашей встрече. Я надеюсь, что вы недолго будете ждать ответа на ваше письмо».

С этим словом она встала и вошла в крытую аллею, а Марья Ивановна возвратилась к Анне Власьевне, исполненная радостной надежды.

(А.С. Пушкин. «Капитанская дочка»)

На другой день рано утром Марья Ивановна проснулась, оделась и тихонько пошла в сад. Утро было прекрасное, солнце освещало вершины лип, пожелтевших уже под свежим дыханием осени. Широкое озеро сияло неподвижно. Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег. Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: «Не бойтесь, она не укусит». И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника. Марья Ивановна села на другом конце скамейки. Дама пристально на неё смотрела; а Марья Ивановна, со своей стороны бросив несколько косвенных взглядов, успела рассмотреть её с ног до головы. Она была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет сорок. Лицо её, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и лёгкая улыбка имели прелесть неизъяснимую. Дама первая перервала молчание.

${\displaystyle –}$ Вы, верно, не здешние? ${\displaystyle –}$ сказала она.

${\displaystyle –}$ Точно так-с: я вчера только приехала из провинции.

${\displaystyle –}$ Вы приехали с вашими родными?

${\displaystyle –}$ Никак нет-с. Я приехала одна.

${\displaystyle –}$ Одна! Но вы так ещё молоды.

${\displaystyle –}$ У меня нет ни отца, ни матери.

${\displaystyle –}$ Вы здесь, конечно, по каким-нибудь делам?

${\displaystyle –}$ Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне.

${\displaystyle –}$ Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?

${\displaystyle –}$ Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия.

${\displaystyle –}$ Позвольте спросить, кто вы таковы?

${\displaystyle –}$ Я дочь капитана Миронова.

${\displaystyle –}$ Капитана Миронова! того самого, что был комендантом в одной из оренбургских крепостей?

${\displaystyle –}$ Точно так-с.

Дама, казалось, была тронута. «Извините меня, ${\displaystyle –}$ сказала она голосом ещё более ласковым, ${\displaystyle –}$ если я вмешиваюсь в ваши дела; но я бываю при дворе; изъясните мне, в чём состоит ваша просьба, и, может быть, мне удастся вам помочь».

Марья Ивановна встала и почтительно её благодарила. Всё в неизвестной даме невольно привлекало сердце и внушало доверенность. Марья Ивановна вынула из кармана сложенную бумагу и подала её незнакомой своей покровительнице, которая стала читать её про себя.

Сначала она читала с видом внимательным и благосклонным; но вдруг лицо её переменилось, ${\displaystyle –}$ и Марья Ивановна, следовавшая глазами за всеми её движениями, испугалась строгому выражению этого лица, за минуту столь приятному и спокойному.

${\displaystyle –}$ Вы просите за Гринёва? ${\displaystyle –}$ сказала дама с холодным видом. ${\displaystyle –}$ Императрица не может его простить. Он пристал к самозванцу не из невежества и легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй.

${\displaystyle –}$ Ах, неправда! ${\displaystyle –}$ вскрикнула Марья Ивановна.

${\displaystyle –}$ Как неправда! ${\displaystyle –}$ возразила дама, вся вспыхнув.

${\displaystyle –}$ Неправда, ей-Богу, неправда! Я знаю всё, я всё вам расскажу. Он для одной меня подвергался всему, что постигло его. И если он не оправдался перед судом, то разве потому только, что не хотел запутать меня. Тут она
с жаром рассказала всё, что уже известно моему читателю.

Дама выслушала её со вниманием. «Где вы остановились?» ${\displaystyle –}$ спросила она потом; и, услыша, что у Анны Власьевны, примолвила с улыбкою:
«А! знаю. Прощайте, не говорите никому о нашей встрече. Я надеюсь, что вы недолго будете ждать ответа на ваше письмо».

С этим словом она встала и вошла в крытую аллею, а Марья Ивановна возвратилась к Анне Власьевне, исполненная радостной надежды.

(А.С. Пушкин. «Капитанская дочка»)

На другой день рано утром Марья Ивановна проснулась, оделась и тихонько пошла в сад. Утро было прекрасное, солнце освещало вершины лип, пожелтевших уже под свежим дыханием осени. Широкое озеро сияло неподвижно. Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег. Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: «Не бойтесь, она не укусит». И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника. Марья Ивановна села на другом конце скамейки. Дама пристально на неё смотрела; а Марья Ивановна, со своей стороны бросив несколько косвенных взглядов, успела рассмотреть её с ног до головы. Она была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет сорок. Лицо её, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и лёгкая улыбка имели прелесть неизъяснимую. Дама первая перервала молчание.

${\displaystyle –}$ Вы, верно, не здешние? ${\displaystyle –}$ сказала она.

${\displaystyle –}$ Точно так-с: я вчера только приехала из провинции.

${\displaystyle –}$ Вы приехали с вашими родными?

${\displaystyle –}$ Никак нет-с. Я приехала одна.

${\displaystyle –}$ Одна! Но вы так ещё молоды.

${\displaystyle –}$ У меня нет ни отца, ни матери.

${\displaystyle –}$ Вы здесь, конечно, по каким-нибудь делам?

${\displaystyle –}$ Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне.

${\displaystyle –}$ Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?

${\displaystyle –}$ Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия.

${\displaystyle –}$ Позвольте спросить, кто вы таковы?

${\displaystyle –}$ Я дочь капитана Миронова.

${\displaystyle –}$ Капитана Миронова! того самого, что был комендантом в одной из оренбургских крепостей?

${\displaystyle –}$ Точно так-с.

Дама, казалось, была тронута. «Извините меня, ${\displaystyle –}$ сказала она голосом ещё более ласковым, ${\displaystyle –}$ если я вмешиваюсь в ваши дела; но я бываю при дворе; изъясните мне, в чём состоит ваша просьба, и, может быть, мне удастся вам помочь».

Марья Ивановна встала и почтительно её благодарила. Всё в неизвестной даме невольно привлекало сердце и внушало доверенность. Марья Ивановна вынула из кармана сложенную бумагу и подала её незнакомой своей покровительнице, которая стала читать её про себя.

Сначала она читала с видом внимательным и благосклонным; но вдруг лицо её переменилось, ${\displaystyle –}$ и Марья Ивановна, следовавшая глазами за всеми её движениями, испугалась строгому выражению этого лица, за минуту столь приятному и спокойному.

${\displaystyle –}$ Вы просите за Гринёва? ${\displaystyle –}$ сказала дама с холодным видом. ${\displaystyle –}$ Императрица не может его простить. Он пристал к самозванцу не из невежества и легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй.

${\displaystyle –}$ Ах, неправда! ${\displaystyle –}$ вскрикнула Марья Ивановна.

${\displaystyle –}$ Как неправда! ${\displaystyle –}$ возразила дама, вся вспыхнув.

${\displaystyle –}$ Неправда, ей-Богу, неправда! Я знаю всё, я всё вам расскажу. Он для одной меня подвергался всему, что постигло его. И если он не оправдался перед судом, то разве потому только, что не хотел запутать меня. Тут она
с жаром рассказала всё, что уже известно моему читателю.

Дама выслушала её со вниманием. «Где вы остановились?» ${\displaystyle –}$ спросила она потом; и, услыша, что у Анны Власьевны, примолвила с улыбкою:
«А! знаю. Прощайте, не говорите никому о нашей встрече. Я надеюсь, что вы недолго будете ждать ответа на ваше письмо».

С этим словом она встала и вошла в крытую аллею, а Марья Ивановна возвратилась к Анне Власьевне, исполненная радостной надежды.

(А.С. Пушкин. «Капитанская дочка»)

На другой день рано утром Марья Ивановна проснулась, оделась и тихонько пошла в сад. Утро было прекрасное, солнце освещало вершины лип, пожелтевших уже под свежим дыханием осени. Широкое озеро сияло неподвижно. Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег. Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: «Не бойтесь, она не укусит». И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника. Марья Ивановна села на другом конце скамейки. Дама пристально на неё смотрела; а Марья Ивановна, со своей стороны бросив несколько косвенных взглядов, успела рассмотреть её с ног до головы. Она была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет сорок. Лицо её, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и лёгкая улыбка имели прелесть неизъяснимую. Дама первая перервала молчание.

${\displaystyle –}$ Вы, верно, не здешние? ${\displaystyle –}$ сказала она.

${\displaystyle –}$ Точно так-с: я вчера только приехала из провинции.

${\displaystyle –}$ Вы приехали с вашими родными?

${\displaystyle –}$ Никак нет-с. Я приехала одна.

${\displaystyle –}$ Одна! Но вы так ещё молоды.

${\displaystyle –}$ У меня нет ни отца, ни матери.

${\displaystyle –}$ Вы здесь, конечно, по каким-нибудь делам?

${\displaystyle –}$ Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне.

${\displaystyle –}$ Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?

${\displaystyle –}$ Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия.

${\displaystyle –}$ Позвольте спросить, кто вы таковы?

${\displaystyle –}$ Я дочь капитана Миронова.

${\displaystyle –}$ Капитана Миронова! того самого, что был комендантом в одной из оренбургских крепостей?

${\displaystyle –}$ Точно так-с.

Дама, казалось, была тронута. «Извините меня, ${\displaystyle –}$ сказала она голосом ещё более ласковым, ${\displaystyle –}$ если я вмешиваюсь в ваши дела; но я бываю при дворе; изъясните мне, в чём состоит ваша просьба, и, может быть, мне удастся вам помочь».

Марья Ивановна встала и почтительно её благодарила. Всё в неизвестной даме невольно привлекало сердце и внушало доверенность. Марья Ивановна вынула из кармана сложенную бумагу и подала её незнакомой своей покровительнице, которая стала читать её про себя.

Сначала она читала с видом внимательным и благосклонным; но вдруг лицо её переменилось, ${\displaystyle –}$ и Марья Ивановна, следовавшая глазами за всеми её движениями, испугалась строгому выражению этого лица, за минуту столь приятному и спокойному.

${\displaystyle –}$ Вы просите за Гринёва? ${\displaystyle –}$ сказала дама с холодным видом. ${\displaystyle –}$ Императрица не может его простить. Он пристал к самозванцу не из невежества и легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй.

${\displaystyle –}$ Ах, неправда! ${\displaystyle –}$ вскрикнула Марья Ивановна.

${\displaystyle –}$ Как неправда! ${\displaystyle –}$ возразила дама, вся вспыхнув.

${\displaystyle –}$ Неправда, ей-Богу, неправда! Я знаю всё, я всё вам расскажу. Он для одной меня подвергался всему, что постигло его. И если он не оправдался перед судом, то разве потому только, что не хотел запутать меня. Тут она
с жаром рассказала всё, что уже известно моему читателю.

Дама выслушала её со вниманием. «Где вы остановились?» ${\displaystyle –}$ спросила она потом; и, услыша, что у Анны Власьевны, примолвила с улыбкою:
«А! знаю. Прощайте, не говорите никому о нашей встрече. Я надеюсь, что вы недолго будете ждать ответа на ваше письмо».

С этим словом она встала и вошла в крытую аллею, а Марья Ивановна возвратилась к Анне Власьевне, исполненная радостной надежды.

(А.С. Пушкин. «Капитанская дочка»)

На другой день рано утром Марья Ивановна проснулась, оделась и тихонько пошла в сад. Утро было прекрасное, солнце освещало вершины лип, пожелтевших уже под свежим дыханием осени. Широкое озеро сияло неподвижно. Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег. Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: «Не бойтесь, она не укусит». И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника. Марья Ивановна села на другом конце скамейки. Дама пристально на неё смотрела; а Марья Ивановна, со своей стороны бросив несколько косвенных взглядов, успела рассмотреть её с ног до головы. Она была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет сорок. Лицо её, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и лёгкая улыбка имели прелесть неизъяснимую. Дама первая перервала молчание.

${\displaystyle –}$ Вы, верно, не здешние? ${\displaystyle –}$ сказала она.

${\displaystyle –}$ Точно так-с: я вчера только приехала из провинции.

${\displaystyle –}$ Вы приехали с вашими родными?

${\displaystyle –}$ Никак нет-с. Я приехала одна.

${\displaystyle –}$ Одна! Но вы так ещё молоды.

${\displaystyle –}$ У меня нет ни отца, ни матери.

${\displaystyle –}$ Вы здесь, конечно, по каким-нибудь делам?

${\displaystyle –}$ Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне.

${\displaystyle –}$ Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?

${\displaystyle –}$ Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия.

${\displaystyle –}$ Позвольте спросить, кто вы таковы?

${\displaystyle –}$ Я дочь капитана Миронова.

${\displaystyle –}$ Капитана Миронова! того самого, что был комендантом в одной из оренбургских крепостей?

${\displaystyle –}$ Точно так-с.

Дама, казалось, была тронута. «Извините меня, ${\displaystyle –}$ сказала она голосом ещё более ласковым, ${\displaystyle –}$ если я вмешиваюсь в ваши дела; но я бываю при дворе; изъясните мне, в чём состоит ваша просьба, и, может быть, мне удастся вам помочь».

Марья Ивановна встала и почтительно её благодарила. Всё в неизвестной даме невольно привлекало сердце и внушало доверенность. Марья Ивановна вынула из кармана сложенную бумагу и подала её незнакомой своей покровительнице, которая стала читать её про себя.

Сначала она читала с видом внимательным и благосклонным; но вдруг лицо её переменилось, ${\displaystyle –}$ и Марья Ивановна, следовавшая глазами за всеми её движениями, испугалась строгому выражению этого лица, за минуту столь приятному и спокойному.

${\displaystyle –}$ Вы просите за Гринёва? ${\displaystyle –}$ сказала дама с холодным видом. ${\displaystyle –}$ Императрица не может его простить. Он пристал к самозванцу не из невежества и легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй.

${\displaystyle –}$ Ах, неправда! ${\displaystyle –}$ вскрикнула Марья Ивановна.

${\displaystyle –}$ Как неправда! ${\displaystyle –}$ возразила дама, вся вспыхнув.

${\displaystyle –}$ Неправда, ей-Богу, неправда! Я знаю всё, я всё вам расскажу. Он для одной меня подвергался всему, что постигло его. И если он не оправдался перед судом, то разве потому только, что не хотел запутать меня. Тут она
с жаром рассказала всё, что уже известно моему читателю.

Дама выслушала её со вниманием. «Где вы остановились?» ${\displaystyle –}$ спросила она потом; и, услыша, что у Анны Власьевны, примолвила с улыбкою:
«А! знаю. Прощайте, не говорите никому о нашей встрече. Я надеюсь, что вы недолго будете ждать ответа на ваше письмо».

С этим словом она встала и вошла в крытую аллею, а Марья Ивановна возвратилась к Анне Власьевне, исполненная радостной надежды.

(А.С. Пушкин. «Капитанская дочка»)

Чичиков вдруг постигнул дух начальника и в чём должно состоять поведение. Не шевельнул он ни глазом, ни бровью во всё время класса, как ни щипали его сзади; как только раздавался звонок, он бросался опрометью
и подавал учителю прежде всех треух (учитель ходил в треухе); подавши треух, он выходил первый из класса и старался ему попасться раза три на дороге, беспрестанно снимая шапку. Дело имело совершенный успех. Во всё время пребывания в училище был он на отличном счету и при выпуске получил полное удостоение во всех науках, аттестат и книгу с золотыми буквами за примерное прилежание и благонадёжное поведение. Вышед из училища, он очутился уже юношей довольно заманчивой наружности,
с подбородком, потребовавшим бритвы. В это время умер отец его.
В наследстве оказались четыре заношенные безвозвратно фуфайки, два старых сертука, подбитых мерлушками, и незначительная сумма денег. Отец, как видно, был сведущ только в совете копить копейку, а сам накопил её немного. Чичиков продал тут же ветхий дворишко с ничтожной землицей за тысячу рублей, а семью людей перевёл в город, располагаясь основаться в нём и заняться службой. В это же время был выгнан из училища за глупость или другую вину бедный учитель, любитель тишины и похвального поведения. Учитель с горя принялся пить, наконец и пить уже было ему не на что; больной, без куска хлеба и помощи, пропадал он где-то в нетопленой, забытой конурке. Бывшие ученики его, умники и остряки, в которых ему мерещилась беспрестанно непокорность и заносчивое поведение, узнавши об жалком его положении, собрали тут же для него деньги, продав даже многое нужное; один только Павлуша Чичиков отговорился неимением и дал какой-то пятак серебра, который тут же товарищи ему бросили, сказавши: «Эх ты, жила!» Закрыл лицо руками бедный учитель, когда услышал о таком поступке бывших учеников своих: слёзы градом полились из погасавших очей, как у бессильного дитяти. «При смерти на одре привёл Бог заплакать», ${\displaystyle –}$ произнёс он слабым голосом и тяжело вздохнул, услышав о Чичикове, прибавя тут же: «Эх, Павлуша! вот как переменяется человек! Ведь какой был благонравный, ничего буйного, шёлк! Надул, сильно надул...»

Нельзя, однако же, сказать, чтобы природа героя нашего была так сурова и черства и чувства его были до того притуплены, чтобы он не знал ни жалости, ни сострадания; он чувствовал и то и другое, он бы даже хотел помочь, но только, чтобы не заключалось это в значительной сумме, чтобы не трогать уже тех денег, которых положено было не трогать, словом, отцовское наставление «береги и копи копейку» пошло впрок. Но в нём не было привязанности собственно к деньгам для денег, им не владели скряжничество и скупость. Нет, не они двигали им, ему мерещилась впереди жизнь во всех довольствах, со всякими достатками, экипажи, дом, отлично устроенный, вкусные обеды, вот что беспрерывно носилось в голове его. Чтобы наконец, потом, со временем, вкусить непременно всё это, вот для чего береглась копейка, скупо отказываемая до времени и себе и другому. Когда проносился мимо его богач на пролётных красивых дрожках, на рысаках в богатой упряжи, он как вкопанный останавливался на месте и потом, очнувшись, как после долгого сна, говорил: «А ведь был конторщик, волосы носил в кружок!» И всё, что ни отзывалось богатством
и довольством, производило на него впечатление, непостижимое им самим.

(Н.В. Гоголь, «Мёртвые души»)