Задание 1 ЕГЭ по литературе

${\displaystyle –}$ И знаете, Павел Иванович! ${\displaystyle –}$ сказал Манилов, явя в лице своём выражение не только сладкое, но даже приторное, подобное той микстуре, которую ловкий светский доктор засластил немилосердно, воображая ею обрадовать пациента. ${\displaystyle –}$ Тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение... Вот как, например, теперь, когда случай мне доставил счастие, можно сказать образцовое, говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором...

${\displaystyle –}$ Помилуйте, что ж за приятный разговор?.. Ничтожный человек,
и больше ничего,${\displaystyle –}$ отвечал Чичиков.

${\displaystyle –}$ О! Павел Иванович, позвольте мне быть откровенным: я бы с радостию отдал половину всего моего состояния, чтобы иметь часть тех достоинств, которые имеете вы!..

${\displaystyle –}$ Напротив, я бы почёл с своей стороны за величайшее...

Неизвестно, до чего бы дошло взаимное излияние чувств обоих приятелей, если бы вошедший слуга не доложил, что кушанье готово.

${\displaystyle –}$ Прошу покорнейше, ${\displaystyle –}$ сказал Манилов. ${\displaystyle –}$ Вы извините, если у нас нет такого обеда, какой на паркетах и в столицах, у нас просто, по русскому обычаю, щи, но от чистого сердца. Покорнейше прошу.

Тут они ещё несколько времени поспорили о том, кому первому войти, и наконец Чичиков вошёл боком в столовую.

В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые были в тех летах, когда сажают уже детей за стол, но ещё на высоких стульях. При них стоял учитель, поклонившийся вежливо и с улыбкою. Хозяйка села за свою суповую чашку; гость был посажен между хозяином и хозяйкою, слуга завязал детям на шею салфетки.

${\displaystyle –}$ Какие миленькие дети, ${\displaystyle –}$ сказал Чичиков, посмотрев на них, ${\displaystyle –}$
а который год?

${\displaystyle –}$ Старшему осьмой, а меньшему вчера только минуло шесть, ${\displaystyle –}$ сказала Манилова.

${\displaystyle –}$ Фемистоклюс! ${\displaystyle –}$ сказал Манилов, обратившись к старшему, который старался освободить свой подбородок, завязанный лакеем в салфетку.

Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя, которому, неизвестно почему, Манилов дал окончание на «юс», но постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение.

${\displaystyle –}$ Фемистоклюс, скажи мне, какой лучший город во Франции?

Здесь учитель обратил всё внимание на Фемистоклюса и, казалось, хотел ему вскочить в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул головою, когда Фемистоклюс сказал: «Париж».

${\displaystyle –}$ А у нас какой лучший город? ${\displaystyle –}$ спросил опять Манилов.

Учитель опять настроил внимание.

${\displaystyle –}$ Петербург, ${\displaystyle –}$ отвечал Фемистоклюс.

${\displaystyle –}$ А ещё какой?

${\displaystyle –}$ Москва, ${\displaystyle –}$ отвечал Фемистоклюс.

${\displaystyle –}$ Умница, душенька! ${\displaystyle –}$ сказал на это Чичиков. ${\displaystyle –}$ Скажите, однако ж... ${\displaystyle –}$ продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым, ${\displaystyle –}$ в такие лета и уже такие сведения! Я должен вам сказать, что в этом ребёнке будут большие способности.

${\displaystyle –}$ О, вы ещё не знаете его, ${\displaystyle –}$ отвечал Манилов, ${\displaystyle –}$ у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазёнки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, ${\displaystyle –}$ продолжал он, снова обратясь к нему, ${\displaystyle –}$ хочешь быть посланником?

${\displaystyle –}$ Хочу, ${\displaystyle –}$ отвечал Фемистоклюс, жуя хлеб и болтая головой направо
и налево.

В это время стоявший позади лакей утёр посланнику нос, и очень хорошо сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля. Разговор начался за столом об удовольствии спокойной жизни, прерываемый замечаниями хозяйки о городском театре и об актёрах. Учитель очень внимательно глядел на разговаривающих и, как только замечал, что они были готовы усмехнуться, в ту же минуту открывал рот
и смеялся с усердием. Вероятно, он был человек признательный и хотел заплатить этим хозяину за хорошее обращение. Один раз, впрочем, лицо его приняло суровый вид, и он строго застучал по столу, устремив глаза на сидевших насупротив его детей. Это было у места, потому что Фемистоклюс укусил за ухо Алкида, и Алкид, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но почувствовав, что за это легко можно было лишиться блюда, привёл рот в прежнее положение
и начал со слезами грызть баранью кость, от которой у него обе щеки лоснились жиром. Хозяйка очень часто обращалась к Чичикову с словами: «Вы ничего не кушаете, вы очень мало взяли», ${\displaystyle –}$ на что Чичиков отвечал всякий раз: «Покорнейше благодарю, я сыт, приятный разговор лучше всякого блюда».

(Н.В. Гоголь, «Мёртвые души»)

С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить
о свойствах борзого кобеля. В это время батюшка нанял для меня француза, мосье Бопре, которого выписали из Москвы вместе с годовым запасом вина
и прованского масла. Приезд его сильно не понравился Савельичу. «Слава Богу, ${\displaystyle –}$ ворчал он про себя, ${\displaystyle –}$ кажется, дитя умыт, причёсан, накормлен. Куда как нужно тратить лишние деньги и нанимать мусье, как будто и своих людей не стало!»

Бопре в Отечестве своём был парикмахером, потом в Пруссии ${\displaystyle –}$ солдатом, потом приехал в Россию… Мы тотчас поладили, и хотя по контракту обязан он был учить меня по-французски, по-немецки и всем наукам, но он предпочёл наскоро выучиться от меня кое-как болтать
по-русски, ${\displaystyle –}$ и потом каждый из нас занимался уже своим делом. Мы жили душа в душу. Другого ментора я и не желал. Но вскоре судьба нас разлучила, и вот по какому случаю.

Прачка Палашка, толстая и рябая девка, и кривая коровница Акулька как-то согласились в одно время кинуться матушке в ноги, винясь
в преступной слабости и с плачем жалуясь на мусье, обольстившего их неопытность. Матушка шутить этим не любила и пожаловалась батюшке.
У него расправа была коротка. Он тотчас потребовал каналью француза. Доложили, что мусье давал мне свой урок. Батюшка пошёл в мою комнату.
В это время Бопре спал на кровати сном невинности. Я был занят делом. Надобно знать, что для меня выписана была из Москвы географическая карта.

Она висела на стене безо всякого употребления и давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги. Я решился сделать из неё змей и, пользуясь сном Бопре, принялся за работу. Батюшка вошёл в то самое время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды. Увидя мои упражнения в географии, батюшка дёрнул меня за ухо, потом подбежал
к Бопре, разбудил его очень неосторожно и стал осыпать укоризнами. Бопре
в смятении хотел было привстать и не мог: несчастный француз был мёртво пьян. Семь бед ${\displaystyle –}$ один ответ. Батюшка за ворот приподнял его с кровати, вытолкал из дверей и в тот же день прогнал со двора, к неописанной радости Савельича. Тем и кончилось моё воспитание.

Я жил недорослем, гоняя голубей и играя в чехарду с дворовыми мальчишками. Между тем минуло мне шестнадцать лет. Тут судьба моя переменилась.

Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье, а я, облизываясь, смотрел на кипучие пенки. Батюшка у окна читал Придворный календарь, ежегодно им получаемый. Эта книга имела всегда сильное на него влияние: никогда не перечитывал он её без особенного участия, и чтение это производило в нём всегда удивительное волнение желчи. Матушка, знавшая наизусть все его свычаи и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу как можно подалее, и таким образом Придворный календарь не попадался ему на глаза иногда по целым месяцам. Зато, когда он случайно его находил, то, бывало, по целым часам не выпускал уж из своих рук. Итак, батюшка читал Придворный календарь, изредка пожимая плечами и повторяя вполголоса: «Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!.. Обоих российских орденов кавалер!.. А давно ли мы...» Наконец батюшка швырнул календарь на диван и погрузился в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго.

Вдруг он обратился к матушке: «Авдотья Васильевна, а сколько лет Петруше?»

${\displaystyle –}$ Да вот пошёл семнадцатый годок, ${\displaystyle –}$ отвечала матушка. ${\displaystyle –}$ Петруша родился в тот самый год, как окривела тётушка Настасья Гарасимовна,
и когда ещё...

«Добро, ${\displaystyle –}$ прервал батюшка, ${\displaystyle –}$ пора его в службу. Полно ему бегать по девичьим да лазить на голубятни».

(А.С. Пушкин, «Капитанская дочка»)

С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить
о свойствах борзого кобеля. В это время батюшка нанял для меня француза, мосье Бопре, которого выписали из Москвы вместе с годовым запасом вина
и прованского масла. Приезд его сильно не понравился Савельичу. «Слава Богу, ${\displaystyle –}$ ворчал он про себя, ${\displaystyle –}$ кажется, дитя умыт, причёсан, накормлен. Куда как нужно тратить лишние деньги и нанимать мусье, как будто и своих людей не стало!»

Бопре в Отечестве своём был парикмахером, потом в Пруссии ${\displaystyle –}$ солдатом, потом приехал в Россию… Мы тотчас поладили, и хотя по контракту обязан он был учить меня по-французски, по-немецки и всем наукам, но он предпочёл наскоро выучиться от меня кое-как болтать
по-русски, ${\displaystyle –}$ и потом каждый из нас занимался уже своим делом. Мы жили душа в душу. Другого ментора я и не желал. Но вскоре судьба нас разлучила, и вот по какому случаю.

Прачка Палашка, толстая и рябая девка, и кривая коровница Акулька как-то согласились в одно время кинуться матушке в ноги, винясь
в преступной слабости и с плачем жалуясь на мусье, обольстившего их неопытность. Матушка шутить этим не любила и пожаловалась батюшке.
У него расправа была коротка. Он тотчас потребовал каналью француза. Доложили, что мусье давал мне свой урок. Батюшка пошёл в мою комнату.
В это время Бопре спал на кровати сном невинности. Я был занят делом. Надобно знать, что для меня выписана была из Москвы географическая карта.

Она висела на стене безо всякого употребления и давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги. Я решился сделать из неё змей и, пользуясь сном Бопре, принялся за работу. Батюшка вошёл в то самое время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды. Увидя мои упражнения в географии, батюшка дёрнул меня за ухо, потом подбежал
к Бопре, разбудил его очень неосторожно и стал осыпать укоризнами. Бопре
в смятении хотел было привстать и не мог: несчастный француз был мёртво пьян. Семь бед ${\displaystyle –}$ один ответ. Батюшка за ворот приподнял его с кровати, вытолкал из дверей и в тот же день прогнал со двора, к неописанной радости Савельича. Тем и кончилось моё воспитание.

Я жил недорослем, гоняя голубей и играя в чехарду с дворовыми мальчишками. Между тем минуло мне шестнадцать лет. Тут судьба моя переменилась.

Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье, а я, облизываясь, смотрел на кипучие пенки. Батюшка у окна читал Придворный календарь, ежегодно им получаемый. Эта книга имела всегда сильное на него влияние: никогда не перечитывал он её без особенного участия, и чтение это производило в нём всегда удивительное волнение желчи. Матушка, знавшая наизусть все его свычаи и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу как можно подалее, и таким образом Придворный календарь не попадался ему на глаза иногда по целым месяцам. Зато, когда он случайно его находил, то, бывало, по целым часам не выпускал уж из своих рук. Итак, батюшка читал Придворный календарь, изредка пожимая плечами и повторяя вполголоса: «Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!.. Обоих российских орденов кавалер!.. А давно ли мы...» Наконец батюшка швырнул календарь на диван и погрузился в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго.

Вдруг он обратился к матушке: «Авдотья Васильевна, а сколько лет Петруше?»

${\displaystyle –}$ Да вот пошёл семнадцатый годок, ${\displaystyle –}$ отвечала матушка. ${\displaystyle –}$ Петруша родился в тот самый год, как окривела тётушка Настасья Гарасимовна,
и когда ещё...

«Добро, ${\displaystyle –}$ прервал батюшка, ${\displaystyle –}$ пора его в службу. Полно ему бегать по девичьим да лазить на голубятни».

(А.С. Пушкин, «Капитанская дочка»)

Про батарею Тушина было забыто, и только в самом конце дела, продолжая слышать канонаду в центре, князь Багратион послал туда дежурного штаб-офицера и потом князя Андрея, чтобы велеть батарее отступать как можно скорее. Прикрытие, стоявшее подле пушек Тушина, ушло, по чьему-то приказанию, в середине дела; но батарея продолжала стрелять и не была взята французами только потому, что неприятель не мог предполагать дерзости стрельбы четырёх никем не защищённых пушек. Напротив, по энергичному действию этой батареи он предполагал, что здесь, в центре, сосредоточены главные силы русских, и два раза пытался атаковать этот пункт и оба раза был прогоняем картечными выстрелами одиноко стоявших на этом возвышении четырёх пушек.

Скоро после отъезда князя Багратиона Тушину удалось зажечь Шенграбен.

$–$ Вишь, засумятились! Горит! Вишь, дым-то! Ловко! Важно! Дым-то, дым-то! $–$ заговорила прислуга, оживляясь.

Все орудия без приказания били в направлении пожара. Как будто подгоняя, подкрикивали солдаты к каждому выстрелу: «Ловко! Вот так-так! Ишь, ты... Важно!» Пожар, разносимый ветром, быстро распространялся. Французские колонны, выступившие за деревню, ушли назад, но, как бы в наказание за эту неудачу, неприятель выставил правее деревни десять орудий и стал бить из них по Тушину.

Из-за детской радости, возбуждённой пожаром, и азарта удачной стрельбы по французам наши артиллеристы заметили эту батарею только тогда, когда два ядра и вслед за ними ещё четыре ударили между орудиями
и одно повалило двух лошадей, а другое оторвало ногу ящичному вожатому. Оживление, раз установившееся, однако, не ослабело, а только переменило настроение. Лошади были заменены другими из запасного лафета, раненые убраны, и четыре орудия повёрнуты против десятипушечной батареи. Офицер, товарищ Тушина, был убит в начале дела, и в продолжение часа
из сорока человек прислуги выбыли семнадцать, но артиллеристы всё так же были веселы и оживлены. Два раза они замечали, что внизу, близко от них, показывались французы, и тогда они били по ним картечью.

Маленький человек, с слабыми, неловкими движениями, требовал себе беспрестанно у денщика ещё трубочку за это, как он говорил, и, рассыпая
из неё огонь, выбегал вперёд и из-под маленькой ручки смотрел
на французов.

$–$ Круши, ребята! $–$ приговаривал он и сам подхватывал орудия
за колёса и вывинчивал винты.

В дыму, оглушаемый беспрерывными выстрелами, заставлявшими его каждый раз вздрагивать, Тушин, не выпуская своей носогрелки, бегал
от одного орудия к другому, то прицеливаясь, то считая заряды, то распоряжаясь переменой и перепряжкой убитых и раненых лошадей, и покрикивал своим слабым, тоненьким, нерешительным голоском. Лицо его всё более и более оживлялось. Только когда убивали или ранили людей, он морщился и, отворачиваясь от убитого, сердито кричал на людей, как всегда, мешкавших поднять раненого или тело. Солдаты, большею частью красивые молодцы (как и всегда в батарейной роте, на две головы выше своего офицера и вдвое шире его), все, как дети в затруднительном положении, смотрели на своего командира, и то выражение, которое было на его лице, неизменно отражалось на их лицах.

(Л.Н. Толстой, «Война и мир»)

А лес всё пел свою мрачную песню, и гром гремел, и лил дождь...

– Что сделаю я для людей?! – сильнее грома крикнул Данко.

И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из неё своё сердце и высоко поднял его над головой.

Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал, освещённый этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась от света его и там, глубоко в лесу, дрожащая, пала в гнилой зев болота. Люди же, изумлённые, стали, как камни.

– Идём! – крикнул Данко и бросился вперёд на своё место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям.

Они бросились за ним, очарованные. Тогда лес снова зашумел, удивлённо качая вершинами, но его шум был заглушен топотом бегущих людей. Все бежали быстро и смело, увлекаемые чудесным зрелищем горящего сердца. И теперь гибли, но гибли без жалоб и слёз. А Данко всё был впереди, и сердце его всё пылало, пылало!

И вот вдруг лес расступился перед ним, расступился и остался сзади, плотный и немой, а Данко и все те люди сразу окунулись в море солнечного света и чистого воздуха, промытого дождём. Гроза была – там, сзади них, над лесом, а тут сияло солнце, вздыхала степь, блестела трава в брильянтах дождя и золотом сверкала река... Был вечер, и от лучей заката река казалась красной, как та кровь, что била горячей струёй из разорванной груди Данко.

Кинул взор вперёд себя на ширь степи гордый смельчак Данко, – кинул он радостный взор на свободную землю и засмеялся гордо. А потом упал и – умер.

Люди же, радостные и полные надежд, не заметили смерти его и не видали, что ещё пылает рядом с трупом Данко его смелое сердце. Только один осторожный человек заметил это и, боясь чего-то, наступил на гордое сердце ногой... И вот оно, рассыпавшись в искры, угасло...»

– Вот откуда они, голубые искры степи, что являются перед грозой!

Теперь, когда старуха кончила свою красивую сказку, в степи стало страшно тихо, точно и она была поражена силой смельчака Данко, который сжёг для людей своё сердце и умер, не прося у них ничего в награду себе.

(М. Горький, «Старуха Изергиль»)

Пугачёв осведомился о состоянии крепости, о слухах про неприятельские войска и тому подобном и вдруг спросил его неожиданно:

${\displaystyle –}$ Скажи, братец, какую девушку держишь ты у себя под караулом? Покажи-ка мне её.

Швабрин побледнел как мёртвый.

${\displaystyle –}$ Государь, ${\displaystyle –}$ сказал он дрожащим голосом... ${\displaystyle –}$ Государь, она не под караулом... она больна... она в светлице лежит.

${\displaystyle –}$ Веди ж меня к ней, ${\displaystyle –}$ сказал самозванец, вставая с места. Отговориться было невозможно. Швабрин повёл Пугачёва в светлицу Марьи Ивановны.
Я за ними последовал.

Швабрин остановился на лестнице.

${\displaystyle –}$ Государь! ${\displaystyle –}$ сказал он. ${\displaystyle –}$ Вы властны требовать от меня, что вам угодно; но не прикажите постороннему входить в спальню к жене моей.

Я затрепетал.

${\displaystyle –}$ Так ты женат! ${\displaystyle –}$ сказал я Швабрину, готовяся его растерзать.

${\displaystyle –}$ Тише! ${\displaystyle –}$ прервал меня Пугачёв. ${\displaystyle –}$ Это моё дело. А ты, ${\displaystyle –}$ продолжал он, обращаясь к Швабрину, ${\displaystyle –}$ не умничай и не ломайся: жена ли она тебе или не жена, а я веду к ней кого хочу. Ваше благородие, ступай за мною.

У дверей светлицы Швабрин опять остановился и сказал прерывающимся голосом:

${\displaystyle –}$ Государь, предупреждаю вас, что она в белой горячке и третий день как бредит без умолку.

${\displaystyle –}$ Отворяй! ${\displaystyle –}$ сказал Пугачёв.

Швабрин стал искать у себя в карманах и сказал, что не взял с собою ключа. Пугачёв толкнул дверь ногою; замок отскочил, дверь отворилась,
и мы вошли.

Я взглянул и обмер. На полу, в крестьянском оборванном платье сидела Марья Ивановна, бледная, худая, с растрёпанными волосами. Перед нею стоял кувшин воды, накрытый ломтём хлеба. Увидя меня, она вздрогнула
и закричала. Что тогда со мною стало ${\displaystyle –}$ не помню.

Пугачёв посмотрел на Швабрина и сказал с горькой усмешкою:

${\displaystyle –}$ Хорош у тебя лазарет! ${\displaystyle –}$ Потом, подошед к Марье Ивановне: ${\displaystyle –}$ Скажи мне, голубушка, за что твой муж тебя наказывает? В чём ты перед ним провинилась?

${\displaystyle –}$ Мой муж! ${\displaystyle –}$ повторила она. ${\displaystyle –}$ Он мне не муж. Я никогда не буду его женою! Я лучше решилась умереть и умру, если меня не избавят.

Пугачёв взглянул грозно на Швабрина.

${\displaystyle –}$ И ты смел меня обманывать! ${\displaystyle –}$ сказал он ему. ${\displaystyle –}$ Знаешь ли, бездельник, чего ты достоин?

Швабрин упал на колени... В эту минуту презрение заглушило во мне
все чувства ненависти и гнева. С омерзением глядел я на дворянина, валяющегося в ногах беглого казака. Пугачёв смягчился.

${\displaystyle –}$ Милую тебя на сей раз, ${\displaystyle –}$ сказал он Швабрину, ${\displaystyle –}$ но знай, что при первой вине тебе припомнится и эта.

Потом обратился он к Марье Ивановне и сказал ей ласково:

${\displaystyle –}$ Выходи, красная девица; дарую тебе волю. Я государь.

Марья Ивановна быстро взглянула на него и догадалась, что перед нею убийца её родителей. Она закрыла лицо обеими руками и упала без чувств.
Я кинулся к ней, но в эту минуту очень смело в комнату втёрлась моя старинная знакомая Палаша и стала ухаживать за своею барышнею. Пугачёв вышел из светлицы, и мы трое сошли в гостиную.

(А.С. Пушкин, «Капитанская дочка»)

Пугачёв осведомился о состоянии крепости, о слухах про неприятельские войска и тому подобном и вдруг спросил его неожиданно:

${\displaystyle –}$ Скажи, братец, какую девушку держишь ты у себя под караулом? Покажи-ка мне её.

Швабрин побледнел как мёртвый.

${\displaystyle –}$ Государь, ${\displaystyle –}$ сказал он дрожащим голосом... ${\displaystyle –}$ Государь, она не под караулом... она больна... она в светлице лежит.

${\displaystyle –}$ Веди ж меня к ней, ${\displaystyle –}$ сказал самозванец, вставая с места. Отговориться было невозможно. Швабрин повёл Пугачёва в светлицу Марьи Ивановны.
Я за ними последовал.

Швабрин остановился на лестнице.

${\displaystyle –}$ Государь! ${\displaystyle –}$ сказал он. ${\displaystyle –}$ Вы властны требовать от меня, что вам угодно; но не прикажите постороннему входить в спальню к жене моей.

Я затрепетал.

${\displaystyle –}$ Так ты женат! ${\displaystyle –}$ сказал я Швабрину, готовяся его растерзать.

${\displaystyle –}$ Тише! ${\displaystyle –}$ прервал меня Пугачёв. ${\displaystyle –}$ Это моё дело. А ты, ${\displaystyle –}$ продолжал он, обращаясь к Швабрину, ${\displaystyle –}$ не умничай и не ломайся: жена ли она тебе или не жена, а я веду к ней кого хочу. Ваше благородие, ступай за мною.

У дверей светлицы Швабрин опять остановился и сказал прерывающимся голосом:

${\displaystyle –}$ Государь, предупреждаю вас, что она в белой горячке и третий день как бредит без умолку.

${\displaystyle –}$ Отворяй! ${\displaystyle –}$ сказал Пугачёв.

Швабрин стал искать у себя в карманах и сказал, что не взял с собою ключа. Пугачёв толкнул дверь ногою; замок отскочил, дверь отворилась,
и мы вошли.

Я взглянул и обмер. На полу, в крестьянском оборванном платье сидела Марья Ивановна, бледная, худая, с растрёпанными волосами. Перед нею стоял кувшин воды, накрытый ломтём хлеба. Увидя меня, она вздрогнула
и закричала. Что тогда со мною стало ${\displaystyle –}$ не помню.

Пугачёв посмотрел на Швабрина и сказал с горькой усмешкою:

${\displaystyle –}$ Хорош у тебя лазарет! ${\displaystyle –}$ Потом, подошед к Марье Ивановне: ${\displaystyle –}$ Скажи мне, голубушка, за что твой муж тебя наказывает? В чём ты перед ним провинилась?

${\displaystyle –}$ Мой муж! ${\displaystyle –}$ повторила она. ${\displaystyle –}$ Он мне не муж. Я никогда не буду его женою! Я лучше решилась умереть и умру, если меня не избавят.

Пугачёв взглянул грозно на Швабрина.

${\displaystyle –}$ И ты смел меня обманывать! ${\displaystyle –}$ сказал он ему. ${\displaystyle –}$ Знаешь ли, бездельник, чего ты достоин?

Швабрин упал на колени... В эту минуту презрение заглушило во мне
все чувства ненависти и гнева. С омерзением глядел я на дворянина, валяющегося в ногах беглого казака. Пугачёв смягчился.

${\displaystyle –}$ Милую тебя на сей раз, ${\displaystyle –}$ сказал он Швабрину, ${\displaystyle –}$ но знай, что при первой вине тебе припомнится и эта.

Потом обратился он к Марье Ивановне и сказал ей ласково:

${\displaystyle –}$ Выходи, красная девица; дарую тебе волю. Я государь.

Марья Ивановна быстро взглянула на него и догадалась, что перед нею убийца её родителей. Она закрыла лицо обеими руками и упала без чувств.
Я кинулся к ней, но в эту минуту очень смело в комнату втёрлась моя старинная знакомая Палаша и стала ухаживать за своею барышнею. Пугачёв вышел из светлицы, и мы трое сошли в гостиную.

(А.С. Пушкин, «Капитанская дочка»)

Пугачёв осведомился о состоянии крепости, о слухах про неприятельские войска и тому подобном и вдруг спросил его неожиданно:

${\displaystyle –}$ Скажи, братец, какую девушку держишь ты у себя под караулом? Покажи-ка мне её.

Швабрин побледнел как мёртвый.

${\displaystyle –}$ Государь, ${\displaystyle –}$ сказал он дрожащим голосом... ${\displaystyle –}$ Государь, она не под караулом... она больна... она в светлице лежит.

${\displaystyle –}$ Веди ж меня к ней, ${\displaystyle –}$ сказал самозванец, вставая с места. Отговориться было невозможно. Швабрин повёл Пугачёва в светлицу Марьи Ивановны.
Я за ними последовал.

Швабрин остановился на лестнице.

${\displaystyle –}$ Государь! ${\displaystyle –}$ сказал он. ${\displaystyle –}$ Вы властны требовать от меня, что вам угодно; но не прикажите постороннему входить в спальню к жене моей.

Я затрепетал.

${\displaystyle –}$ Так ты женат! ${\displaystyle –}$ сказал я Швабрину, готовяся его растерзать.

${\displaystyle –}$ Тише! ${\displaystyle –}$ прервал меня Пугачёв. ${\displaystyle –}$ Это моё дело. А ты, ${\displaystyle –}$ продолжал он, обращаясь к Швабрину, ${\displaystyle –}$ не умничай и не ломайся: жена ли она тебе или не жена, а я веду к ней кого хочу. Ваше благородие, ступай за мною.

У дверей светлицы Швабрин опять остановился и сказал прерывающимся голосом:

${\displaystyle –}$ Государь, предупреждаю вас, что она в белой горячке и третий день как бредит без умолку.

${\displaystyle –}$ Отворяй! ${\displaystyle –}$ сказал Пугачёв.

Швабрин стал искать у себя в карманах и сказал, что не взял с собою ключа. Пугачёв толкнул дверь ногою; замок отскочил, дверь отворилась,
и мы вошли.

Я взглянул и обмер. На полу, в крестьянском оборванном платье сидела Марья Ивановна, бледная, худая, с растрёпанными волосами. Перед нею стоял кувшин воды, накрытый ломтём хлеба. Увидя меня, она вздрогнула
и закричала. Что тогда со мною стало ${\displaystyle –}$ не помню.

Пугачёв посмотрел на Швабрина и сказал с горькой усмешкою:

${\displaystyle –}$ Хорош у тебя лазарет! ${\displaystyle –}$ Потом, подошед к Марье Ивановне: ${\displaystyle –}$ Скажи мне, голубушка, за что твой муж тебя наказывает? В чём ты перед ним провинилась?

${\displaystyle –}$ Мой муж! ${\displaystyle –}$ повторила она. ${\displaystyle –}$ Он мне не муж. Я никогда не буду его женою! Я лучше решилась умереть и умру, если меня не избавят.

Пугачёв взглянул грозно на Швабрина.

${\displaystyle –}$ И ты смел меня обманывать! ${\displaystyle –}$ сказал он ему. ${\displaystyle –}$ Знаешь ли, бездельник, чего ты достоин?

Швабрин упал на колени... В эту минуту презрение заглушило во мне
все чувства ненависти и гнева. С омерзением глядел я на дворянина, валяющегося в ногах беглого казака. Пугачёв смягчился.

${\displaystyle –}$ Милую тебя на сей раз, ${\displaystyle –}$ сказал он Швабрину, ${\displaystyle –}$ но знай, что при первой вине тебе припомнится и эта.

Потом обратился он к Марье Ивановне и сказал ей ласково:

${\displaystyle –}$ Выходи, красная девица; дарую тебе волю. Я государь.

Марья Ивановна быстро взглянула на него и догадалась, что перед нею убийца её родителей. Она закрыла лицо обеими руками и упала без чувств.
Я кинулся к ней, но в эту минуту очень смело в комнату втёрлась моя старинная знакомая Палаша и стала ухаживать за своею барышнею. Пугачёв вышел из светлицы, и мы трое сошли в гостиную.

(А.С. Пушкин, «Капитанская дочка»)

Пугачёв осведомился о состоянии крепости, о слухах про неприятельские войска и тому подобном и вдруг спросил его неожиданно:

${\displaystyle –}$ Скажи, братец, какую девушку держишь ты у себя под караулом? Покажи-ка мне её.

Швабрин побледнел как мёртвый.

${\displaystyle –}$ Государь, ${\displaystyle –}$ сказал он дрожащим голосом... ${\displaystyle –}$ Государь, она не под караулом... она больна... она в светлице лежит.

${\displaystyle –}$ Веди ж меня к ней, ${\displaystyle –}$ сказал самозванец, вставая с места. Отговориться было невозможно. Швабрин повёл Пугачёва в светлицу Марьи Ивановны.
Я за ними последовал.

Швабрин остановился на лестнице.

${\displaystyle –}$ Государь! ${\displaystyle –}$ сказал он. ${\displaystyle –}$ Вы властны требовать от меня, что вам угодно; но не прикажите постороннему входить в спальню к жене моей.

Я затрепетал.

${\displaystyle –}$ Так ты женат! ${\displaystyle –}$ сказал я Швабрину, готовяся его растерзать.

${\displaystyle –}$ Тише! ${\displaystyle –}$ прервал меня Пугачёв. ${\displaystyle –}$ Это моё дело. А ты, ${\displaystyle –}$ продолжал он, обращаясь к Швабрину, ${\displaystyle –}$ не умничай и не ломайся: жена ли она тебе или не жена, а я веду к ней кого хочу. Ваше благородие, ступай за мною.

У дверей светлицы Швабрин опять остановился и сказал прерывающимся голосом:

${\displaystyle –}$ Государь, предупреждаю вас, что она в белой горячке и третий день как бредит без умолку.

${\displaystyle –}$ Отворяй! ${\displaystyle –}$ сказал Пугачёв.

Швабрин стал искать у себя в карманах и сказал, что не взял с собою ключа. Пугачёв толкнул дверь ногою; замок отскочил, дверь отворилась,
и мы вошли.

Я взглянул и обмер. На полу, в крестьянском оборванном платье сидела Марья Ивановна, бледная, худая, с растрёпанными волосами. Перед нею стоял кувшин воды, накрытый ломтём хлеба. Увидя меня, она вздрогнула
и закричала. Что тогда со мною стало ${\displaystyle –}$ не помню.

Пугачёв посмотрел на Швабрина и сказал с горькой усмешкою:

${\displaystyle –}$ Хорош у тебя лазарет! ${\displaystyle –}$ Потом, подошед к Марье Ивановне: ${\displaystyle –}$ Скажи мне, голубушка, за что твой муж тебя наказывает? В чём ты перед ним провинилась?

${\displaystyle –}$ Мой муж! ${\displaystyle –}$ повторила она. ${\displaystyle –}$ Он мне не муж. Я никогда не буду его женою! Я лучше решилась умереть и умру, если меня не избавят.

Пугачёв взглянул грозно на Швабрина.

${\displaystyle –}$ И ты смел меня обманывать! ${\displaystyle –}$ сказал он ему. ${\displaystyle –}$ Знаешь ли, бездельник, чего ты достоин?

Швабрин упал на колени... В эту минуту презрение заглушило во мне
все чувства ненависти и гнева. С омерзением глядел я на дворянина, валяющегося в ногах беглого казака. Пугачёв смягчился.

${\displaystyle –}$ Милую тебя на сей раз, ${\displaystyle –}$ сказал он Швабрину, ${\displaystyle –}$ но знай, что при первой вине тебе припомнится и эта.

Потом обратился он к Марье Ивановне и сказал ей ласково:

${\displaystyle –}$ Выходи, красная девица; дарую тебе волю. Я государь.

Марья Ивановна быстро взглянула на него и догадалась, что перед нею убийца её родителей. Она закрыла лицо обеими руками и упала без чувств.
Я кинулся к ней, но в эту минуту очень смело в комнату втёрлась моя старинная знакомая Палаша и стала ухаживать за своею барышнею. Пугачёв вышел из светлицы, и мы трое сошли в гостиную.

(А.С. Пушкин, «Капитанская дочка»)

Пугачёв осведомился о состоянии крепости, о слухах про неприятельские войска и тому подобном и вдруг спросил его неожиданно:

${\displaystyle –}$ Скажи, братец, какую девушку держишь ты у себя под караулом? Покажи-ка мне её.

Швабрин побледнел как мёртвый.

${\displaystyle –}$ Государь, ${\displaystyle –}$ сказал он дрожащим голосом... ${\displaystyle –}$ Государь, она не под караулом... она больна... она в светлице лежит.

${\displaystyle –}$ Веди ж меня к ней, ${\displaystyle –}$ сказал самозванец, вставая с места. Отговориться было невозможно. Швабрин повёл Пугачёва в светлицу Марьи Ивановны.
Я за ними последовал.

Швабрин остановился на лестнице.

${\displaystyle –}$ Государь! ${\displaystyle –}$ сказал он. ${\displaystyle –}$ Вы властны требовать от меня, что вам угодно; но не прикажите постороннему входить в спальню к жене моей.

Я затрепетал.

${\displaystyle –}$ Так ты женат! ${\displaystyle –}$ сказал я Швабрину, готовяся его растерзать.

${\displaystyle –}$ Тише! ${\displaystyle –}$ прервал меня Пугачёв. ${\displaystyle –}$ Это моё дело. А ты, ${\displaystyle –}$ продолжал он, обращаясь к Швабрину, ${\displaystyle –}$ не умничай и не ломайся: жена ли она тебе или не жена, а я веду к ней кого хочу. Ваше благородие, ступай за мною.

У дверей светлицы Швабрин опять остановился и сказал прерывающимся голосом:

${\displaystyle –}$ Государь, предупреждаю вас, что она в белой горячке и третий день как бредит без умолку.

${\displaystyle –}$ Отворяй! ${\displaystyle –}$ сказал Пугачёв.

Швабрин стал искать у себя в карманах и сказал, что не взял с собою ключа. Пугачёв толкнул дверь ногою; замок отскочил, дверь отворилась,
и мы вошли.

Я взглянул и обмер. На полу, в крестьянском оборванном платье сидела Марья Ивановна, бледная, худая, с растрёпанными волосами. Перед нею стоял кувшин воды, накрытый ломтём хлеба. Увидя меня, она вздрогнула
и закричала. Что тогда со мною стало ${\displaystyle –}$ не помню.

Пугачёв посмотрел на Швабрина и сказал с горькой усмешкою:

${\displaystyle –}$ Хорош у тебя лазарет! ${\displaystyle –}$ Потом, подошед к Марье Ивановне: ${\displaystyle –}$ Скажи мне, голубушка, за что твой муж тебя наказывает? В чём ты перед ним провинилась?

${\displaystyle –}$ Мой муж! ${\displaystyle –}$ повторила она. ${\displaystyle –}$ Он мне не муж. Я никогда не буду его женою! Я лучше решилась умереть и умру, если меня не избавят.

Пугачёв взглянул грозно на Швабрина.

${\displaystyle –}$ И ты смел меня обманывать! ${\displaystyle –}$ сказал он ему. ${\displaystyle –}$ Знаешь ли, бездельник, чего ты достоин?

Швабрин упал на колени... В эту минуту презрение заглушило во мне
все чувства ненависти и гнева. С омерзением глядел я на дворянина, валяющегося в ногах беглого казака. Пугачёв смягчился.

${\displaystyle –}$ Милую тебя на сей раз, ${\displaystyle –}$ сказал он Швабрину, ${\displaystyle –}$ но знай, что при первой вине тебе припомнится и эта.

Потом обратился он к Марье Ивановне и сказал ей ласково:

${\displaystyle –}$ Выходи, красная девица; дарую тебе волю. Я государь.

Марья Ивановна быстро взглянула на него и догадалась, что перед нею убийца её родителей. Она закрыла лицо обеими руками и упала без чувств.
Я кинулся к ней, но в эту минуту очень смело в комнату втёрлась моя старинная знакомая Палаша и стала ухаживать за своею барышнею. Пугачёв вышел из светлицы, и мы трое сошли в гостиную.

(А.С. Пушкин, «Капитанская дочка»)

Те же и Скотинин.

Правдин. Как вы подкрались, господин Скотинин! Этого бы я от вас
и не чаял.

Скотинин. Я проходил мимо вас. Услышал, что меня кличут, я и откликнулся. У меня такой обычай: кто вскрикнет ${\displaystyle –}$ Скотинин! А я ему: я! Что вы, братцы, и заправду? Я сам служивал в гвардии и отставлен капралом. Бывало, на съезжей в перекличке как закричат: Тарас Скотинин! А я во всё горло: я!

Правдин. Мы вас теперь не кликали, и вы можете идти, куда шли.

Скотинин. Я никуда не шёл, а брожу, задумавшись. У меня такой обычай, как что заберу в голову, то из неё гвоздем не выколотишь. У меня, слышь ты, что вошло в ум, тут и засело. О том вся и дума, то только и вижу во сне, как наяву, а наяву, как во сне.

Правдин. Что ж бы вас так теперь занимало?

Скотинин. Ох, братец, друг ты мой сердешный! Со мною чудеса творятся. Сестрица моя вывезла меня скоро-наскоро из моей деревни в свою, а коли так же проворно вывезет меня из своей деревни в мою, то могу пред целым светом по чистой совести сказать: ездил я ни по что, привёз ничего.

Правдин. Какая жалость, господин Скотинин! Сестрица ваша играет вами, как мячиком.

Скотинин (озлобясь). Как мячиком? Оборони Бог! Да я и сам зашвырну её так, что целой деревней в неделю не отыщут.

Софья. Ах, как вы рассердились!

Милон. Что с вами сделалось?

Скотинин. Сам ты, умный человек, порассуди. Привезла меня сестра сюда жениться. Теперь сама же подъехала с отводом: «Что-де тебе, братец, в жене; была бы-де у тебя, братец, хорошая свинья». Нет, сестра! Я и своих поросят занести хочу. Меня не проведёшь.

Правдин. Мне самому кажется, господин Скотинин, что сестрица ваша помышляет о свадьбе, только не о вашей.

Скотинин. Эка притча! Я другому не помеха. Всякий женись на своей невесте. Я чужу не трону, и мою чужой не тронь же. (Софье.) Ты не бось, душенька. Тебя у меня никто не перебьёт.

Софья. Это что значит? Вот ещё новое!

Милон (вскричал). Какая дерзость!

Скотинин (к Софье). Чего ж ты испугалась?

Правдин (к Милону). Как ты можешь осердиться на Скотинина!

Софья (Скотинину). Неужели суждено мне быть вашею женою?

Милон. Я насилу могу удержаться!

Скотинин. Суженого конём не объедешь, душенька! Тебе на своё счастье грех пенять. Ты будешь жить со мною припеваючи. Десять тысяч твоего доходу! Эко счастье привалило; да я столько родясь и не видывал; да я на них всех свиней со бела света выкуплю; да я, слышь ты, то сделаю, что все затрубят: в здешнем-де околотке и житьё одним свиньям.

Правдин. Когда же у вас могут быть счастливы одни только скоты, то жене вашей от них и от вас будет худой покой.

Скотинин. Худой покой! ба! ба! ба! да разве светлиц у меня мало? Для неё одной отдам угольную с лежанкой. Друг ты мой сердешный! коли у меня теперь, ничего не видя, для каждой свинки клевок особливый, то жене найду светёлку.

Милон. Какое скотское сравнение!

Правдин (Скотинину). Ничему не бывать, господин Скотинин! Я скажу вам, что сестрица ваша прочит её за сынка своего.

Скотинин. Как! Племяннику перебивать у дяди! Да я его на первой встрече, как чёрта, изломаю. Ну, будь я свиной сын, если я не буду её мужем или Митрофан ${\displaystyle –}$ уродом.

(Д.И. Фонвизин, «Недоросль»)

Те же и Скотинин.

Правдин. Как вы подкрались, господин Скотинин! Этого бы я от вас
и не чаял.

Скотинин. Я проходил мимо вас. Услышал, что меня кличут, я и откликнулся. У меня такой обычай: кто вскрикнет ${\displaystyle –}$ Скотинин! А я ему: я! Что вы, братцы, и заправду? Я сам служивал в гвардии и отставлен капралом. Бывало, на съезжей в перекличке как закричат: Тарас Скотинин! А я во всё горло: я!

Правдин. Мы вас теперь не кликали, и вы можете идти, куда шли.

Скотинин. Я никуда не шёл, а брожу, задумавшись. У меня такой обычай, как что заберу в голову, то из неё гвоздем не выколотишь. У меня, слышь ты, что вошло в ум, тут и засело. О том вся и дума, то только и вижу во сне, как наяву, а наяву, как во сне.

Правдин. Что ж бы вас так теперь занимало?

Скотинин. Ох, братец, друг ты мой сердешный! Со мною чудеса творятся. Сестрица моя вывезла меня скоро-наскоро из моей деревни в свою, а коли так же проворно вывезет меня из своей деревни в мою, то могу пред целым светом по чистой совести сказать: ездил я ни по что, привёз ничего.

Правдин. Какая жалость, господин Скотинин! Сестрица ваша играет вами, как мячиком.

Скотинин (озлобясь). Как мячиком? Оборони Бог! Да я и сам зашвырну её так, что целой деревней в неделю не отыщут.

Софья. Ах, как вы рассердились!

Милон. Что с вами сделалось?

Скотинин. Сам ты, умный человек, порассуди. Привезла меня сестра сюда жениться. Теперь сама же подъехала с отводом: «Что-де тебе, братец, в жене; была бы-де у тебя, братец, хорошая свинья». Нет, сестра! Я и своих поросят занести хочу. Меня не проведёшь.

Правдин. Мне самому кажется, господин Скотинин, что сестрица ваша помышляет о свадьбе, только не о вашей.

Скотинин. Эка притча! Я другому не помеха. Всякий женись на своей невесте. Я чужу не трону, и мою чужой не тронь же. (Софье.) Ты не бось, душенька. Тебя у меня никто не перебьёт.

Софья. Это что значит? Вот ещё новое!

Милон (вскричал). Какая дерзость!

Скотинин (к Софье). Чего ж ты испугалась?

Правдин (к Милону). Как ты можешь осердиться на Скотинина!

Софья (Скотинину). Неужели суждено мне быть вашею женою?

Милон. Я насилу могу удержаться!

Скотинин. Суженого конём не объедешь, душенька! Тебе на своё счастье грех пенять. Ты будешь жить со мною припеваючи. Десять тысяч твоего доходу! Эко счастье привалило; да я столько родясь и не видывал; да я на них всех свиней со бела света выкуплю; да я, слышь ты, то сделаю, что все затрубят: в здешнем-де околотке и житьё одним свиньям.

Правдин. Когда же у вас могут быть счастливы одни только скоты, то жене вашей от них и от вас будет худой покой.

Скотинин. Худой покой! ба! ба! ба! да разве светлиц у меня мало? Для неё одной отдам угольную с лежанкой. Друг ты мой сердешный! коли у меня теперь, ничего не видя, для каждой свинки клевок особливый, то жене найду светёлку.

Милон. Какое скотское сравнение!

Правдин (Скотинину). Ничему не бывать, господин Скотинин! Я скажу вам, что сестрица ваша прочит её за сынка своего.

Скотинин. Как! Племяннику перебивать у дяди! Да я его на первой встрече, как чёрта, изломаю. Ну, будь я свиной сын, если я не буду её мужем или Митрофан ${\displaystyle –}$ уродом.

(Д.И. Фонвизин, «Недоросль»)

Те же и Скотинин.

Правдин. Как вы подкрались, господин Скотинин! Этого бы я от вас
и не чаял.

Скотинин. Я проходил мимо вас. Услышал, что меня кличут, я и откликнулся. У меня такой обычай: кто вскрикнет ${\displaystyle –}$ Скотинин! А я ему: я! Что вы, братцы, и заправду? Я сам служивал в гвардии и отставлен капралом. Бывало, на съезжей в перекличке как закричат: Тарас Скотинин! А я во всё горло: я!

Правдин. Мы вас теперь не кликали, и вы можете идти, куда шли.

Скотинин. Я никуда не шёл, а брожу, задумавшись. У меня такой обычай, как что заберу в голову, то из неё гвоздем не выколотишь. У меня, слышь ты, что вошло в ум, тут и засело. О том вся и дума, то только и вижу во сне, как наяву, а наяву, как во сне.

Правдин. Что ж бы вас так теперь занимало?

Скотинин. Ох, братец, друг ты мой сердешный! Со мною чудеса творятся. Сестрица моя вывезла меня скоро-наскоро из моей деревни в свою, а коли так же проворно вывезет меня из своей деревни в мою, то могу пред целым светом по чистой совести сказать: ездил я ни по что, привёз ничего.

Правдин. Какая жалость, господин Скотинин! Сестрица ваша играет вами, как мячиком.

Скотинин (озлобясь). Как мячиком? Оборони Бог! Да я и сам зашвырну её так, что целой деревней в неделю не отыщут.

Софья. Ах, как вы рассердились!

Милон. Что с вами сделалось?

Скотинин. Сам ты, умный человек, порассуди. Привезла меня сестра сюда жениться. Теперь сама же подъехала с отводом: «Что-де тебе, братец, в жене; была бы-де у тебя, братец, хорошая свинья». Нет, сестра! Я и своих поросят занести хочу. Меня не проведёшь.

Правдин. Мне самому кажется, господин Скотинин, что сестрица ваша помышляет о свадьбе, только не о вашей.

Скотинин. Эка притча! Я другому не помеха. Всякий женись на своей невесте. Я чужу не трону, и мою чужой не тронь же. (Софье.) Ты не бось, душенька. Тебя у меня никто не перебьёт.

Софья. Это что значит? Вот ещё новое!

Милон (вскричал). Какая дерзость!

Скотинин (к Софье). Чего ж ты испугалась?

Правдин (к Милону). Как ты можешь осердиться на Скотинина!

Софья (Скотинину). Неужели суждено мне быть вашею женою?

Милон. Я насилу могу удержаться!

Скотинин. Суженого конём не объедешь, душенька! Тебе на своё счастье грех пенять. Ты будешь жить со мною припеваючи. Десять тысяч твоего доходу! Эко счастье привалило; да я столько родясь и не видывал; да я на них всех свиней со бела света выкуплю; да я, слышь ты, то сделаю, что все затрубят: в здешнем-де околотке и житьё одним свиньям.

Правдин. Когда же у вас могут быть счастливы одни только скоты, то жене вашей от них и от вас будет худой покой.

Скотинин. Худой покой! ба! ба! ба! да разве светлиц у меня мало? Для неё одной отдам угольную с лежанкой. Друг ты мой сердешный! коли у меня теперь, ничего не видя, для каждой свинки клевок особливый, то жене найду светёлку.

Милон. Какое скотское сравнение!

Правдин (Скотинину). Ничему не бывать, господин Скотинин! Я скажу вам, что сестрица ваша прочит её за сынка своего.

Скотинин. Как! Племяннику перебивать у дяди! Да я его на первой встрече, как чёрта, изломаю. Ну, будь я свиной сын, если я не буду её мужем или Митрофан ${\displaystyle –}$ уродом.

(Д.И. Фонвизин, «Недоросль»)

Те же и Скотинин.

Правдин. Как вы подкрались, господин Скотинин! Этого бы я от вас
и не чаял.

Скотинин. Я проходил мимо вас. Услышал, что меня кличут, я и откликнулся. У меня такой обычай: кто вскрикнет ${\displaystyle –}$ Скотинин! А я ему: я! Что вы, братцы, и заправду? Я сам служивал в гвардии и отставлен капралом. Бывало, на съезжей в перекличке как закричат: Тарас Скотинин! А я во всё горло: я!

Правдин. Мы вас теперь не кликали, и вы можете идти, куда шли.

Скотинин. Я никуда не шёл, а брожу, задумавшись. У меня такой обычай, как что заберу в голову, то из неё гвоздем не выколотишь. У меня, слышь ты, что вошло в ум, тут и засело. О том вся и дума, то только и вижу во сне, как наяву, а наяву, как во сне.

Правдин. Что ж бы вас так теперь занимало?

Скотинин. Ох, братец, друг ты мой сердешный! Со мною чудеса творятся. Сестрица моя вывезла меня скоро-наскоро из моей деревни в свою, а коли так же проворно вывезет меня из своей деревни в мою, то могу пред целым светом по чистой совести сказать: ездил я ни по что, привёз ничего.

Правдин. Какая жалость, господин Скотинин! Сестрица ваша играет вами, как мячиком.

Скотинин (озлобясь). Как мячиком? Оборони Бог! Да я и сам зашвырну её так, что целой деревней в неделю не отыщут.

Софья. Ах, как вы рассердились!

Милон. Что с вами сделалось?

Скотинин. Сам ты, умный человек, порассуди. Привезла меня сестра сюда жениться. Теперь сама же подъехала с отводом: «Что-де тебе, братец, в жене; была бы-де у тебя, братец, хорошая свинья». Нет, сестра! Я и своих поросят занести хочу. Меня не проведёшь.

Правдин. Мне самому кажется, господин Скотинин, что сестрица ваша помышляет о свадьбе, только не о вашей.

Скотинин. Эка притча! Я другому не помеха. Всякий женись на своей невесте. Я чужу не трону, и мою чужой не тронь же. (Софье.) Ты не бось, душенька. Тебя у меня никто не перебьёт.

Софья. Это что значит? Вот ещё новое!

Милон (вскричал). Какая дерзость!

Скотинин (к Софье). Чего ж ты испугалась?

Правдин (к Милону). Как ты можешь осердиться на Скотинина!

Софья (Скотинину). Неужели суждено мне быть вашею женою?

Милон. Я насилу могу удержаться!

Скотинин. Суженого конём не объедешь, душенька! Тебе на своё счастье грех пенять. Ты будешь жить со мною припеваючи. Десять тысяч твоего доходу! Эко счастье привалило; да я столько родясь и не видывал; да я на них всех свиней со бела света выкуплю; да я, слышь ты, то сделаю, что все затрубят: в здешнем-де околотке и житьё одним свиньям.

Правдин. Когда же у вас могут быть счастливы одни только скоты, то жене вашей от них и от вас будет худой покой.

Скотинин. Худой покой! ба! ба! ба! да разве светлиц у меня мало? Для неё одной отдам угольную с лежанкой. Друг ты мой сердешный! коли у меня теперь, ничего не видя, для каждой свинки клевок особливый, то жене найду светёлку.

Милон. Какое скотское сравнение!

Правдин (Скотинину). Ничему не бывать, господин Скотинин! Я скажу вам, что сестрица ваша прочит её за сынка своего.

Скотинин. Как! Племяннику перебивать у дяди! Да я его на первой встрече, как чёрта, изломаю. Ну, будь я свиной сын, если я не буду её мужем или Митрофан ${\displaystyle –}$ уродом.

(Д.И. Фонвизин, «Недоросль»)

Те же и Скотинин.

Правдин. Как вы подкрались, господин Скотинин! Этого бы я от вас
и не чаял.

Скотинин. Я проходил мимо вас. Услышал, что меня кличут, я и откликнулся. У меня такой обычай: кто вскрикнет ${\displaystyle –}$ Скотинин! А я ему: я! Что вы, братцы, и заправду? Я сам служивал в гвардии и отставлен капралом. Бывало, на съезжей в перекличке как закричат: Тарас Скотинин! А я во всё горло: я!

Правдин. Мы вас теперь не кликали, и вы можете идти, куда шли.

Скотинин. Я никуда не шёл, а брожу, задумавшись. У меня такой обычай, как что заберу в голову, то из неё гвоздем не выколотишь. У меня, слышь ты, что вошло в ум, тут и засело. О том вся и дума, то только и вижу во сне, как наяву, а наяву, как во сне.

Правдин. Что ж бы вас так теперь занимало?

Скотинин. Ох, братец, друг ты мой сердешный! Со мною чудеса творятся. Сестрица моя вывезла меня скоро-наскоро из моей деревни в свою, а коли так же проворно вывезет меня из своей деревни в мою, то могу пред целым светом по чистой совести сказать: ездил я ни по что, привёз ничего.

Правдин. Какая жалость, господин Скотинин! Сестрица ваша играет вами, как мячиком.

Скотинин (озлобясь). Как мячиком? Оборони Бог! Да я и сам зашвырну её так, что целой деревней в неделю не отыщут.

Софья. Ах, как вы рассердились!

Милон. Что с вами сделалось?

Скотинин. Сам ты, умный человек, порассуди. Привезла меня сестра сюда жениться. Теперь сама же подъехала с отводом: «Что-де тебе, братец, в жене; была бы-де у тебя, братец, хорошая свинья». Нет, сестра! Я и своих поросят занести хочу. Меня не проведёшь.

Правдин. Мне самому кажется, господин Скотинин, что сестрица ваша помышляет о свадьбе, только не о вашей.

Скотинин. Эка притча! Я другому не помеха. Всякий женись на своей невесте. Я чужу не трону, и мою чужой не тронь же. (Софье.) Ты не бось, душенька. Тебя у меня никто не перебьёт.

Софья. Это что значит? Вот ещё новое!

Милон (вскричал). Какая дерзость!

Скотинин (к Софье). Чего ж ты испугалась?

Правдин (к Милону). Как ты можешь осердиться на Скотинина!

Софья (Скотинину). Неужели суждено мне быть вашею женою?

Милон. Я насилу могу удержаться!

Скотинин. Суженого конём не объедешь, душенька! Тебе на своё счастье грех пенять. Ты будешь жить со мною припеваючи. Десять тысяч твоего доходу! Эко счастье привалило; да я столько родясь и не видывал; да я на них всех свиней со бела света выкуплю; да я, слышь ты, то сделаю, что все затрубят: в здешнем-де околотке и житьё одним свиньям.

Правдин. Когда же у вас могут быть счастливы одни только скоты, то жене вашей от них и от вас будет худой покой.

Скотинин. Худой покой! ба! ба! ба! да разве светлиц у меня мало? Для неё одной отдам угольную с лежанкой. Друг ты мой сердешный! коли у меня теперь, ничего не видя, для каждой свинки клевок особливый, то жене найду светёлку.

Милон. Какое скотское сравнение!

Правдин (Скотинину). Ничему не бывать, господин Скотинин! Я скажу вам, что сестрица ваша прочит её за сынка своего.

Скотинин. Как! Племяннику перебивать у дяди! Да я его на первой встрече, как чёрта, изломаю. Ну, будь я свиной сын, если я не буду её мужем или Митрофан ${\displaystyle –}$ уродом.

(Д.И. Фонвизин, «Недоросль»)

А н н а (высовывая голову из-за полога). Начался день! Бога ради... не кричите... не ругайтесь вы!

К л е щ. Заныла!

А н н а. Каждый божий день... дайте хоть умереть спокойно!

Б у б н о в. Шум – смерти не помеха...

К в а ш н я (подходя к Анне). И как ты, мать моя, с таким злыднем жила?

А н н а. Оставь... отстань...

К в а ш н я. Ну-ну! Эх ты... терпеливица!.. Что, не легче в груди-то?

Б а р о н. Квашня! На базар пора...

К в а ш н я. Идём, сейчас! (Анне.) Хочешь, пельмешков горяченьких дам?

А н н а. Не надо... спасибо! Зачем мне есть?

К в а ш н я. А ты – поешь. Горячее – мягчит. Я тебе в чашку отложу
и оставлю... захочешь когда, и покушай! Идём, барин... (Клещу.) У, нечистый дух... (Уходит в кухню.)

А н н а (кашляя). Господи...

Б а р о н (тихонько толкает Настю в затылок). Брось... дурёха!

Н а с т я (бормочет). Убирайся... я тебе не мешаю.

Барон, насвистывая, уходит за Квашнёй.

С а т и н (приподнимаясь на нарах). Кто это бил меня вчера?

Б у б н о в. А тебе не всё равно?..

С а т и н. Положим, так... А за что били?

Б у б н о в. В карты играл?

С а т и н. Играл...

Б у б н о в. За это и били...

С а т и н. М-мерзавцы...

А к т ё р (высовывая голову с печи). Однажды тебя совсем убьют... до смерти...

С а т и н. А ты – болван.

А к т ё р. Почему?

С а т и н. Потому что – дважды убить нельзя.

А к т ё р (помолчав). Не понимаю... почему – нельзя?

К л е щ. А ты слезай с печи-то да убирай квартиру... чего нежишься?

А к т ё р. Это дело не твоё...

К л е щ. А вот Василиса придёт – она тебе покажет, чьё дело...

А к т ё р. К чёрту Василису! Сегодня Баронова очередь убираться... Барон!

Б а р о н (выходя из кухни). Мне некогда убираться... я на базар иду
с Квашнёй.

А к т ё р. Это меня не касается... иди хоть на каторгу... а пол мести твоя очередь... я за других не стану работать...

Б а р о н. Ну, чёрт с тобой! Настёнка подметёт... Эй, ты, роковая любовь! Очнись! (Отнимает книгу у Насти.)

Н а с т я (вставая). Что тебе нужно? Дай сюда! Озорник! А ещё – барин...

Б а р о н (отдавая книгу). Настя! Подмети пол за меня – ладно?

Н а с т я (уходя в кухню). Очень нужно... как же!

К в а ш н я (в двери из кухни – Барону). А ты – иди! Уберутся без тебя... Актёр! тебя просят, – ты и сделай... не переломишься, чай!

А к т ё р. Ну... всегда я... не понимаю...

(М. Горький, «На дне»)