Задание 2 ЕГЭ по русскому языку

У художника Ореста Кипренского бывали минуты сосредоточенности и внимания. Они приходили внезапно. Они застигали художника то среди улицы, то в разгаре беседы с друзьями. Как бы от сильного внутреннего толчка окружающий мир преображался. Куда ни взглянешь, всюду лежали чистые краски, то плотные, то совершенно прозрачные, созданные светом северного солнца, снегом, огнём фонарей. Привычная земля казалась в <…> минуты творением гениальных художников или архитекторов. Цвет неба и облака были как будто написаны венецианцами, а горизонты, синие от прохладного воздуха, провёл своим безошибочным карандашом Растрелли.

Однажды на зимнем рассвете Кипренский шёл по мосту через Неву, опустив голову, и ни о чём не думал, – ему хотелось спать. Запоздалая тройка пронеслась мимо. Колкая морозная пыль посыпалась в лицо. Кипренский очнулся, поднял голову и остановился. То, что он увидел вокруг, было больше похоже на торжественный сон, чем на петербургское утро. Ночь не хотела уходить из столицы. Она лежала пластами тяжёлого сизого воздуха у подножия зданий и в глубине садов. Взошло солнце. Багровый свет уже загорался в окнах дворцов и падал вниз, в темноту, вырывая из неё то полосатую будку часового, то бронзовый памятник полководцу, седой от снежной пыли, то капитель колонны, украшенную замёрзшими листьями аканта. Летел густой, медленный снег. Чудилось, что он зарождается в чистом воздухе между землёй и небесным сводом.

Кипренский долго смотрел на торжественное падение снега среди немоты и безлюдья петербургских площадей. Столица покрывалась белым блеском. «Как я счастлив, что родился в России!» – подумал Кипренский. Дома Кипренский сбросил мокрую шинель и сел к топившейся печке.

– Где, – сказал он с тоской, – где я возьму красок, чтобы изобразить это зимнее безмолвие, и этот блеск, и дворцы, утратившие объём и тяжесть, и, наконец, волнение своего сердца? Какой божественной кистью я смогу передать немой восторг этого утра?

(По К. Г. Паустовскому)

Климат на Земле стремительно меняется. Связанные с этим природные явления создают риски для благополучия жизни будущих поколений. Особое беспокойство и тревогу вызывают сокращение площади морских льдов, горных и полярных ледников, таяние вечной мерзлоты, повышение уровня Мирового океана, изменение режима и интенсивности атмосферных осадков, увеличение количества тайфунов и ураганов, засушливых периодов и масштабных природных пожаров, рост неустойчивости в развитии природных процессов.

Достоверное прогнозирование последствий климатических изменений возможно, если оно базируется на реалистичных факторах, влияющих на климат. Среди таких факторов основными считаются солнечная радиация, парниковый эффект, вулканическая деятельность и механизмы теплообмена. В настоящее время мнение о том, что основная причина изменения глобального климата – парниковый эффект, претендует на статус достоверного. <…> убедительные научные доказательства, подтверждающие это мнение, не приводятся.

Парниковый эффект проявляется в способности ряда газов и аэрозолей удерживать тепло, получаемое нашей планетой от Солнца. Иными словами, приходящая от Солнца коротковолновая радиация разогревает поверхность нашей планеты, которая излучает тепло в виде длинноволнового (инфракрасного) излучения. Это тепло нагревает атмосферу и частично удерживается ею. Оценка парникового эффекта основывается на понятии эффективной температуры Земли и её отличии от фактической температуры земной поверхности. Парниковый эффект – естественный и важный процесс для нашей планеты. Потенциальную опасность представляет превышение нормы парниковых газов.

(По материалам журнала «Наука и жизнь»)

Эпиграфом к рассказу «Господин из Сан-Франциско» Иван Бунин взял строки из «Апокалипсиса»: «Горе тебе, Вавилон, город крепкий!» Таким образом, уже с эпиграфа, который позже был снят, начинал звучать сквозной мотив рассказа – мотив гибели, смерти. Он повторится и в названии гигантского корабля «Атлантида», <…> является в рассказе образом-символом современной цивилизации.

Основное событие рассказа – смерть господина из Сан-Франциско. С самого начала путешествия героя окружает масса деталей, напоминающих о смерти. Например, весьма любопытным героем рассказа является «наследный принц одного азиатского государства, путешествующий инкогнито». Описывая его, Бунин постоянно подчёркивает странную, как бы мёртвую внешность принца. Сухие руки, лакированная кожа, усы, как у мёртвого, маленький рост – всё это характерные признаки мумифицированного тела. Получается, что на борту «Атлантиды» в течение всего путешествия находится мертвец, а это, по суеверию моряков, считается плохим предзнаменованием.

Кстати, в 1912 году, за три года до появления рассказа Бунина, затонул гигантский пароход «Титаник», на борту которого везли мумию египетского фараона. По утверждению некоторых источников, пароход погиб именно из-за того, что в трюме везли мумию, погрузив её туда неаккуратно, не соблюдая обрядов.

(По А. Яблокову)

Даль был близок к человеку труда, прежде всего земледельцу, знал до тонкости предметы народного быта, мысли и чаяния простых людей, <...> психологию. «К особенностям его любви к Руси, – писал Белинский, – принадлежит то, что он любит её в корню, в самом стержне, основании её, ибо он любит простого русского человека, на обиходном языке нашем называемого крестьянином и мужиком. Как хорошо он знает его натуру! Он умеет мыслить его головою, видеть его глазами, говорить его языком».

А вот что сказал Гоголь о Дале: «Каждая его строчка меня учит и вразумляет, придвигая ближе к познанию русского быта и нашей народной жизни».

Народ одаривал Даля словами, пословицами, песнями, сказками, легендами, прибаутками. Сопровождавший Даля в поездках по деревням Мельников-Печерский отмечал: жители были убеждены, что собиратель слов вышел из крестьянской среды.

Своему детищу – а это около двухсот тысяч слов – Даль отдал полвека своей жизни. Его словарь – это не склад, где тихо и мирно пылятся слова; открой его – и они начинают оживать, двигаться, тянуть за собой многочисленную родню. Слова начинают говорить, улыбаться, резвиться, дружить или соперничать, смеяться и плакать, могут завести в дебри или вывести в чистое поле.

Посмотрим, как определяет Даль «слово»: «сочетание звуков, составляющее одно целое, которое означает предмет или понятие, речение».

(По В.И. Страдымову)

У художника Ореста Кипренского бывали минуты сосредоточенности и внимания. Они приходили внезапно. Они застигали художника то
среди улицы, то в разгаре беседы с друзьями. Как бы от сильного внутреннего толчка окружающий мир преображался. Куда ни взглянешь, всюду лежали чистые краски, то плотные, то совершенно прозрачные, созданные светом северного солнца, снегом, огнём фонарей. Привычная земля казалась в <…> минуты творением гениальных художников или архитекторов. Цвет неба и облака были как будто написаны венецианцами,
а горизонты, синие от прохладного воздуха, провёл своим безошибочным карандашом Растрелли.

Однажды на зимнем рассвете Кипренский шёл по мосту через Неву, опустив голову, и ни о чём не думал, – ему хотелось спать. Запоздалая тройка пронеслась мимо. Колкая морозная пыль посыпалась в лицо. Кипренский очнулся, поднял голову и остановился. То, что он увидел вокруг, было больше похоже на торжественный сон, чем на петербургское утро. Ночь не хотела уходить из столицы. Она лежала пластами тяжёлого сизого воздуха у подножия зданий и в глубине садов. Взошло солнце. Багровый свет уже загорался в окнах дворцов и падал вниз, в темноту, вырывая из неё то полосатую будку часового, то бронзовый· памятник полководцу, седой
от снежной пыли, то капитель колонны, украшенную замёрзшими листьями аканта. Летел густой, медленный снег. Чудилось, что он зарождается
в чистом воздухе между землёй и небесным сводом.

Кипренский долго смотрел на торжественное падение снега среди немоты и безлюдья петербургских площадей. Столица покрывалась белым блеском. «Как я счастлив, что родился в России!» – подумал Кипренский. Дома Кипренский сбросил мокрую шинель и сел к топившейся печке.

– Где, – сказал он с тоской, – где я возьму красок, чтобы изобразить это зимнее безмолвие, и этот блеск, и дворцы, утратившие объём и тяжесть,
и, наконец, волнение своего сердца? Какой божественной кистью я смогу передать немой восторг этого утра?

(По К.Г. Паустовскому)

Дело художника – выразить своё ви́дение мира, и другой цели искусство не имеет. Но таков таинственный закон искусства, что ви́дение вовне выражается тем гармоничнее, чем оно само в себе своеобразнее и глубже. Здесь, в отличие от мира вещественного, внешняя прелесть есть безошибочный признак внутренней правды и силы. Пленительность искусства – та гладкая, блестящая, переливающаяся всеми цветами радуги ледяная кора, которою как бы остужает огненная лава художнической души, соприкасаясь с наружным воздухом, с явью. Ясно только одно: чем сильнее кипение, тем ярче и радужнее форма.

Эта внешняя пленительность искусства необыкновенно важна: она играет в духовном мире ту же роль, какую в растительном мире играет яркая окраска цветка, манящая насекомых, которым предназначено разносить цветочную пыльцу. Певучесть формы привлекает инстинктивное внимание людей. Ещё не зная, какая ценность скрыта в художественном создании, люди безотчётно влекутся к нему и воспринимают его ради его внешних чар. Но вместе с тем блестящая ледяная кора скрывает от них глубину, делает её недоступной; в этом – мудрая хитрость природы. Красота – приманка, но красота – и преграда. Прекрасная форма искусства всех манит явным соблазном, чтобы весь народ сбегался глядеть; и поистине красота никого не обманет. Но слабое внимание она поглощает целиком, для слабого взора она непрозрачна: он осуждён тешиться ею одной, – и разве это малая награда? Лишь взор напряжённый и острый проникает в неё и видит глубины тем глубже, чем <...> он острей.

(По М.О. Гершензону)

Жизнь состоит из борьбы и разрешения разного рода противоречий. Полосы удач и неудач, счастья и бед распределяются в ней чересполосно. Поэтому видеть её нужно как чёрно-белую зебру, а не как светленького пони или угольно-чёрного жеребца. Тот, кто это знает, относится спокойно
к чередованию удач и неудач; он понимает, что это естественное течение человеческой жизни, и не впадает в панику при малейшей неудаче.
От подобного понимания жизни зависит многое. Для одного плохие обстоятельства – это повод для самоизоляции, грусти и отчаяния; для другого – стремление превзойти, одолеть несчастья. И например, из одного хилого мальчика может вырасти слабый, завистливый старичок, а из другого – Александр Васильевич Суворов.

Скажу тебе больше, и это, может быть, покажется тебе удивительным: сама природа запрограммировала нас так, что мы должны постоянно преодолевать трудности! Нет трудностей – наступает деградация личности. Как должны, обязаны непрерывно тренировать мы свою мускулатуру или внутренние органы, иначе они зачахнут от дисфункции, так должны мы непрестанно тренировать и свою волю преодолением трудностей, перегрузками и постановкой всё более сложных задач, так непрерывно должны тренировать себя преодолением тех чёрных полос, которые
с щедростью, в избытке предлагает нам жизнь-зебра.

Если нет будней, мы перестаём понимать, что такое праздники. Если нет неприятностей, мы отучаемся понимать, что такое приятное.

Я ни в коей мере не призываю тебя искусственно создавать трудные обстоятельства, <...> будет достаточно и без того. Нет, я просто хочу внушить тебе, что наличие трудностей – дело естественное, и, напротив, если их длительное время почему-то нет, то ты должен этим всерьёз обеспокоиться. Легко жить нельзя!

(По Ю.А. Андрееву)

Важным языковым средством художественной литературы является синтаксическая выразительность. Почему же так важен для художественного произведения его поэтический синтаксис, вплоть до длины фразы
и расположения слов в ней? Дело в том, что первоначально искусство слова существовало не в печатном тексте, а в виде устного рассказа, повествования, песни и т.д. Литература очень хорошо помнит о своём происхождении из звучащего слова и никогда не порывает с ним.

В отличие от других видов письменной речи (научной, деловой и т.п.), литературная речь есть речь потенциально звучащая. Поэтому художественный текст нельзя просто пробегать глазами, фиксируя смысл; его надо хотя бы мысленно слышать – без этого теряется очень многое: утрачивается какая-то сторона смысла (чаще всего в <…> случаях ускользает эмоциональная тональность), обедняется представление о художественном своеобразии, да и удовольствие от чтения многих художественных произведений при чтении только глазами во многом уменьшается, а то и вовсе пропадает. Вот поэтому в художественном произведении так важен синтаксис: в нём воплощаются, опредмечиваются живые интонации звучащего слова. Недаром многие писатели стремились к музыкальности своей фразы, а А.П. Чехов писал, что запятые служат «нотами при чтении».

(По А.Б. Есину)

После встречи в поезде с художником я приехал в Ленинград. Снова открылись передо мной торжественные ансамбли его площадей и пропорциональных зданий.

Я подолгу всматривался в них, стараясь разгадать их архитектурную тайну. Она заключалась в том, что <...> здания производили впечатление величия, на самом же деле они были невелики. Одна из самых замечательных построек – здание Главного штаба, вытянутое плавной дугой против Зимнего дворца, – по своей высоте не превышает четырёхэтажного дома. А между тем оно гораздо величественнее любого современного высотного дома.

Разгадка была простая. Величественность зданий зависела от их соразмерности, гармонических пропорций и от небольшого числа украшений: оконных наличников, барельефов.

Всматриваясь в эти здания, понимаешь, что хороший вкус – это прежде всего чувство меры.

Я уверен, что эти же законы соразмерности частей, отсутствия всего лишнего, простоты, при которой видна и доставляет истинное наслаждение каждая линия, – всё это имеет некоторое отношение и к прозе.

Писатель, полюбивший совершенство классических архитектурных форм, не допустит в своей прозе тяжеловесной и неуклюжей композиции. Он будет добиваться соразмерности частей и строгости словесного рисунка.

Композиция прозаической вещи должна быть доведена до такого состояния, чтобы нельзя было ничего выбросить и ничего прибавить без того, чтобы не нарушились смысл повествования и закономерное течение событий.

(По К.Г. Паустовскому)

Стандарт прочно вошёл в современную жизнь. Но если заглянуть
в глубь веков, то окажется, что уже тысячу лет назад плоский кирпич из вымешенной красной глины – плинфа – выделывался определённых стандартных размеров. Типовыми были на Руси избы, хотя этих слов тогда не употребляли. Избы рубили по образцу: как у деда, как у соседа, как
в ближайшей деревне. Типовое сооружение было подсказано человеку здравым смыслом. С незапамятных времён всё лучшее, рациональное, появлявшееся в технике строительства, оставалось надолго, закреплялось, проверялось и перепроверялось жизнью и передавалось из поколения
в поколение.

В Москве в XVII столетии существовал рынок Скородом, где продавались типовые сборно-разборные дома. Собрать их не составляло никакого труда, и местные жители охотно пользовались этой услугой.

После войны с Наполеоном восстановление Москвы производилось
с применением стандартных конструкций, типовых столярных и лепных деталей. Многие жилые дома были построены по одному из образцовых проектов. <…> каждый из домов имел своё лицо. Пройдитесь по Сивцеву Вражку или Замоскворечью, вы и сегодня увидите эти скромные особнячки с мезонинами. Почти всюду семь или девять окон по главному фасаду. Так повелось с давних времён, что при строительстве повторяли размеры, пропорции, композицию, а детали могли быть иными, потому и не найти двух абсолютно одинаковых зданий.

(По Л.И. Даниловой)

М.М. Зощенко был небольшого роста, строен и очень хорош собой. Глаза у него были задумчивые, тёмно-карие; руки – маленькие, изящные. Он ходил легко и быстро, с военной выправкой – сказывались годы сначала в царской, <...> в Красной армии. Постоянную бледность он объяснял тем, что был отравлен газами на фронте. Но мне казалось, что и от природы он был смугл и матово-бледен.

Не думаю, что кто-нибудь из нас уже тогда разгадал его, ведь он и сам провёл в разгадывании самого себя не одно десятилетие. Меньше других его понимал я – и это неудивительно: мне было восемнадцать лет, а у него за плечами была острая, полная стремительных поворотов жизнь. Но всё же я чувствовал в нём неясное напряжение, неуверенность, тревогу. Казалось, он давно и несправедливо оскорблён, но сумел подняться выше этого оскорбления, сохранив врождённое ровное чувство немстительности, радушия, добра. Думаю, он уже и тогда был высокого мнения о своём значении в литературе, но знаменитое в серапионовском кругу «Зощенко обидится» было основано и на другом. Малейший оттенок неуважения болезненно задевал его. Он был кавалером в старинном, рыцарском значении этого слова, впрочем, и в современном: получил за храбрость четыре ордена и был представлен к пятому в годы Первой мировой войны.

Он был полон уважения к людям и требовал такого же уважения к себе.

(По В.А. Каверину)

Всё то, о чём мы говорим, является только содержанием речи, темой наших слов. <…> темой может быть, например, «природа», «человек», «придаточное предложение». Но чужое высказывание является не только темой речи: оно может войти в речь и её синтакси­ческую конструкцию как особый конструктивный элемент. Более того, чужое высказывание, оставаясь только темой речи, может быть лишь поверхностно охарактеризовано. Для того чтобы проникнуть в его содержательную полноту, необходимо ввести его в конструкцию речи. При этом чужая речь сохраняет свою конструктивную и смысловую самостоятельность, не разрушая речевой ткани принявшего её кон­текста. В то же время, будучи конструктивным элементом авторской речи, чужое высказывание является
и темой авторской речи, входит в её тематическое единство.

Чужая речь мыслится говорящим как высказывание другого субъ­екта, первоначально совершенно самостоятельное, конструктивно законченное
и лежащее вне данного контекста. Вот из этого самосто­ятельного существования чужая речь переносится в авторский кон­текст, сохраняя при этом своё предметное содержание и хотя бы рудименты своей языковой целостности и первоначальной конструк­тивной независимости.

Авторское высказывание, принявшее в свой состав другое высказывание, вырабатывает синтаксические, стили­стические
и композиционные нормы для его частичной ассимиляции, приобщения
к синтаксическому, композиционному и стили­стическому единству авторского высказывания, сохраняя в то же время, хотя бы в рудиментарной форме, первичную самостоятель­ность чужого высказывания.

(По В.Н. Волошинову)

Параллелизм терминов «словесное ударение» и «фразовое уда­рение» не случаен. Акцентный язык – это язык с системой словесного ударения. Подобно тому как в слове акцентного языка один из его элементов – слог –отличается большей чёткостью произнесения и большей яр­костью просодических, то есть ритмико-интонационных, характеристик, различных в разных язы­ках, во фразе или в её части одно из слов отличается более яркими просодическими характеристиками, что воспринимается как его ударность, или «выделенность».

Реализация фразовых ударений разных ти­пов, в том числе и главного, зависит от типа интонационного чле­нения и оформления, а также от позиции слова в интонационном контуре и испытывает влияние общих тенденций временного раз­вития просодических параметров. Иными словами, наличие или отсутствие просодического вы­деления на слове – это сфера собственно фразового ударения, а его реализация зависит от его позиции и от коммуникативного типа предложения, то есть от фразовой интонации.

<…> касается и словесно­го ударения. Русское слово со своим акцентным контуром звучит по-разному в разных условиях фразового выделения, в сильных и слабых интонационных позициях, а для достижения определённой степени фразового ударения в зависимости от позиции и типа ин­тонации на первый план выступают те или иные ритмико-интонационные параметры.

(По А.В. Павловой, Н.Д. Светозаровой)

На пламенно-золотом, необозримом небесном поле лежат целые миры волшебных городов, зданий, башен, чудовищ, зверей – всё из облаков. Вот, смотрите, громада исполинской крепости рушится медленно, без шума; там опустилась, подавляя собственный фундамент, высокая башня, и опять всё тихо отливается в форму горы, островов с лесами, с куполами. Не успело воображение воспринять этот рисунок, а он уже тает и распадается, и на место его тихо воздвигся откуда-то корабль и повис на воздушной почве.

Изумлённый глаз смотрит вокруг, не видя руки, которая, играя, строит воздушные видения. Тихо, нежно и лениво ползут эти тонкие и прозрачные узоры в золотой атмосфере, как мечты тянутся в дремлющей душе, слагаясь
в пленительные образы и разлагаясь опять, чтоб слиться в фантастической игре…

Пусть живописцы найдут у себя краски, пусть хоть назовут эти цвета, которыми угасающее солнце окрашивает небеса! Посмотрите: фиолетовая пелена покрыла небо и смешалась с пурпуром; прошло ещё мгновение,
и сквозь неё проступает тёмно-зелёный.

А замки, башни, леса, розовые, палевые, коричневые, сквозят
от последних лучей быстро исчезающего солнца, как освещённый храм…
Вы недвижны, безмолвны, млеете перед радужными следами солнца: оно жарким прощальным лучом раздражает глаза, но вы не отводите взора; вам не хочется выйти из этой неги покоя.

Очнувшись, со вздохом скажешь себе: ах, если б всегда и везде такова была природа, так же горяча и так величаво и глубоко покойна! Если б <…> была и жизнь!..

(По И.А. Гончарову)

– После войны, в сорок шестом году, поехал я с приятелем на охоту. На станции «Тучково» вышли с моим спутником из поезда. Стоим, ждём, когда колонна пленных пройдёт (они там кирпичный завод строили), гляжу – здоровенный немец выскочил и бежит ко мне, руками размахивает.

– Товарищ, спасибо, спасибо! – кинулся обнимать.

И я тоже, представьте, узнал немца. В сорок третьем году, в феврале, на нейтральной полосе, носом к носу столкнулись мы с фашистской разведкой. Мы – в снег, и они – в снег. Нам очень нужен был пленный, было <...> объявлено: «За пленного – отпуск домой». Я успел заметить: качнулась ёлочка, и выстрелил первым. Четверо немцев кинулись убегать. А один, здоровенный, спотыкаясь, идёт к убитому – автомат, гранаты в сторону. Мой связной подскочил: «Хенде хох!» А немец – ноль внимания, упал на колени возле убитого, плачет: «Мой земляк. Мой земляк... Мне жизнь два раза спасал...»

Я вынул из кобуры убитого браунинг, забрал документы. Пленному, как обычно, сказал: «Ну вот, теперь будешь жить...»

К фашистам жалости не было. Но пленных я приказывал пальцем не трогать. Этот пленный много ценного рассказал. Мы с ребятами отпуск домой с фронта получили. А немец, видно, хорошо запомнил слова: «Теперь будешь жить...» – через три года узнал. Хорошо и по-русски говорить научился. Наверное, он и сейчас жив, нестарый был немец.

(По В.М. Пескову)

Человеческая натура проявляется в разном, но в чём-то, надо полагать, обнаруживается верховное, державное качество человека. Выявить эту главенствующую черту означает постичь сущность человека. Какое качество можно считать специфически человеческим? Есть ли вообще в человеке какое-то внутренне устойчивое ядро?

<...> феномен может быть осмыслен, по-видимому, двояким способом: либо через сопоставление его с другими сущностями или явлениями, либо через раскрытие его собственной уникальной природы. Изучение человека «извне» предполагает осмысление его отношений с природой (космосом), обществом, Богом и самим собой. Приобщение к тайне человека «изнутри» сопряжено с постижением его телесного, эмоционального, нравственного, духовного и социального бытия. Вполне понятно, что эти различные подходы не всегда существуют в идеальном выражении. Они дополняют друг друга, вызывают потребность в выработке общей, синтезирующей позиции.

Религиозно-философское направление рассматривает в качестве высшей ценности Бога. Поэтому тайна человека в этой системе мышления оказывается принципиально непостижимой либо соотнесённой с сущностью божественного. Философы натуралистической ориентации исходят из культа природы, космоса. Человек воспринимается в основном как живое вещество, наделённое рядом отличительных естественных особенностей. Кроме того, многие философы оценивают мир через человека, полагая, что человек – главная ценность мироздания.

(По П.С. Гуревичу, И.Т. Фролову)

Олег. Можно?

Юлия Михайловна. А-а… Олег… Входите. Садитесь. Я сейчас…

Олег. Какая у вас библиотека хорошая…

Юлия Михайловна. А вы не были у меня разве? Так себе. Ничего. Ой, устала печатать.

Олег. Много работы?

Юлия Михайловна. Я книгу сейчас заканчиваю. Первую… Волнуюсь ужасно.

Олег. А что за книга?

Юлия Михайловна. «Рассказы из истории». Вы что маячите, Олег? Садитесь.

Олег. У вас дела… Я вас задерживаю…

Юлия Михайловна. Нет, нет, Олег. Если только вы спешите… Я как пришла – три часа печатала. Отдохнуть надо… Садитесь посидите. Потреплемся. Хотите печенья? Берите, не стесняйтесь.

Олег. Мне неловко как-то… Вдруг я вас задерживаю… Я ведь только
за книгой…

Юлия Михайловна. Вот ваша книга. А через пять минут я вас и <…> выгоню. У меня работы – непочатый край.

Олег. Мне у вас нравится… Столько книг… Бумаги… Машинка пишущая… Необычно…

Юлия Михайловна. Вы хотите сказать – для женщины необычно. А я, знаете ли, Олег, лет до тридцати дурака валяла. А вот сейчас опомнилась – хочется упущенное наверстать. У вас завтра последний экзамен?

Олег. Да.

Юлия Михайловна. И куда вы?

Олег. На физфак буду поступать. Ну и шахматы…

Юлия Михайловна. Ой, господи, Олег! Вам хорошо. Вы знаете, что делать будете. А я в ваши годы дура дурой была… Столько времени потеряла… Жуть!

(По А.Н. Казанцеву)

Иван Филиппов, основатель булочной, прославившийся далеко за московскими пределами калачами и сайками, был разборчив и не <…> случаем пользовался, где можно деньги нажить.

Испокон веков был обычай на большие праздники – Рождество, Крещение, Пасху, а также в родительские субботы – послать в тюрьмы подаяние арестованным. Булочные получали заказы от жертвователя на тысячу, две, а то и больше калачей и саек. Наживались на этих подаяниях главным образом булочники и хлебопекарни. Только один старик Филиппов был в этом случае честным человеком.

Во-первых, он при заказе никогда не посылал за́вали* арестантам, а всегда свежие калачи и сайки; во-вторых, у него вёлся особый счёт, по которому видно было, сколько барыша давали эти заказы на подаяние, и этот барыш он целиком отвозил сам в тюрьму и жертвовал на улучшение пищи больным арестантам. И выполнял он эту работу «очень просто», не ради выгод или медальных и мундирных отличий благотворительных учреждений.

Кроме того, по зимам шли обозы с его сухарями, калачами и сайками, на соломе испечёнными, даже в Сибирь. Их как-то особым способом, горячими, прямо из печки, замораживали, везли за тысячу вёрст, а уже перед само́й едой оттаивали – тоже особым способом, в сырых полотенцах, – и ароматные, горячие калачи где-нибудь в Барнауле или Иркутске подавались на стол с пылу с жару.

(По В.А. Гиляровскому)

_____________

* За́валь – залежавшийся, непроданный товар, обычно плохой по качеству.

Было в России, в русской жизни понятие «мнение общества».

Действовало мнение общества в деревенской жизни, где общество издревле определяло все важнейшие хозяйственные решения, да и не только хозяйственные, в обществе складывались суждения, оценки, требования
к поведению односельчан. Общественное мнение в том или ином виде достаточно чётко существовало в научной среде, в купеческой, у дворянства. Общественное мнение вырабатывало свои требования к честности, порядочности, требовало соблюдения норм поведения, приличия, по-своему карало нарушителей. Кодекс чести действует в «Анне Карениной», это показал и Островский в своих пьесах. Справедливо или несправедливо – другой вопрос, <...> речь идёт о неписаных кодексах чести, приличия, которых обязан был придерживаться член общества.

Сословные общественные мнения, как мне кажется, поддерживали нравственные критерии. При всех своих предрассудках, недостатках они старались повысить моральные требования.

Замечательный физик Пётр Леонидович Капи́ца, как никто другой, понимал, например, значение общественного мнения в научной среде. Он понимал, как важно для этого создать здоровую передовую научную общественность. Именно общественность – как некую особую сферу, котёл, в котором выплавляется общественное мнение. Его знаменитые семинары-«капичники» практически способствовали созданию научной общественности. Он писал, что это труднее, чем постройка больших институтов: «Создание здоровой научной общественности включает в себя воспитание широких слоёв людей, связанных с научной работой».

(По Д.А. Гранину)

Кумиры нам нужны как эталоны, на которые хочется равняться, которым хочется подражать. Я не говорю здесь об имеющих место фактах создания и насаждения ложных кумиров, олицетворяющих пошлость
и низкопробность. Я говорю о кумирах, которые основывают свою деятельность (творческую, общественную) на вечных ценностях культуры, нравственности, уважения к человеку, даже если они олицетворяют новые веяния и тенденции в своей сфере. Именно за это мы их возносим на пьедестал.

Но наша беда в том, что, возвышая кумира над собой, мы нередко именно этого ему не прощаем. А не имея возможности возвыситься до него, стремимся уподобить его имидж нашему, придумываем небылицы о его жизни и творческой судьбе, дабы подтвердить свою с ними похожесть. Утрируя проявление каких-либо слабостей кумиров, мы забываем простую истину о том, что их недостатки есть неотъемлемый элемент того, что составляет суть их личности и таланта, вознёсших их на вершину известности, славы.

И к названным нюансам отношений с кумиром нелишне добавить ещё один аспект – это стремление после его ухода, когда он уже не может опровергнуть тот или иной факт, случай, сплетню, причислить <...> к его друзьям, а то и покровителям. Стоит вспомнить о том, сколько «подлинных» друзей В. Высоцкого нашлось после его смерти.

(По Л.Г. Матрос)