Задание 3 ЕГЭ по русскому языку

У художника Ореста Кипренского бывали минуты сосредоточенности и внимания. Они приходили внезапно. Они застигали художника то среди улицы, то в разгаре беседы с друзьями. Как бы от сильного внутреннего толчка окружающий мир преображался. Куда ни взглянешь, всюду лежали чистые краски, то плотные, то совершенно прозрачные, созданные светом северного солнца, снегом, огнём фонарей. Привычная земля казалась в <…> минуты творением гениальных художников или архитекторов. Цвет неба и облака были как будто написаны венецианцами, а горизонты, синие от прохладного воздуха, провёл своим безошибочным карандашом Растрелли.

Однажды на зимнем рассвете Кипренский шёл по мосту через Неву, опустив голову, и ни о чём не думал, – ему хотелось спать. Запоздалая тройка пронеслась мимо. Колкая морозная пыль посыпалась в лицо. Кипренский очнулся, поднял голову и остановился. То, что он увидел вокруг, было больше похоже на торжественный сон, чем на петербургское утро. Ночь не хотела уходить из столицы. Она лежала пластами тяжёлого сизого воздуха у подножия зданий и в глубине садов. Взошло солнце. Багровый свет уже загорался в окнах дворцов и падал вниз, в темноту, вырывая из неё то полосатую будку часового, то бронзовый памятник полководцу, седой от снежной пыли, то капитель колонны, украшенную замёрзшими листьями аканта. Летел густой, медленный снег. Чудилось, что он зарождается в чистом воздухе между землёй и небесным сводом.

Кипренский долго смотрел на торжественное падение снега среди немоты и безлюдья петербургских площадей. Столица покрывалась белым блеском. «Как я счастлив, что родился в России!» – подумал Кипренский. Дома Кипренский сбросил мокрую шинель и сел к топившейся печке.

– Где, – сказал он с тоской, – где я возьму красок, чтобы изобразить это зимнее безмолвие, и этот блеск, и дворцы, утратившие объём и тяжесть, и, наконец, волнение своего сердца? Какой божественной кистью я смогу передать немой восторг этого утра?

(По К. Г. Паустовскому)

Климат на Земле стремительно меняется. Связанные с этим природные явления создают риски для благополучия жизни будущих поколений. Особое беспокойство и тревогу вызывают сокращение площади морских льдов, горных и полярных ледников, таяние вечной мерзлоты, повышение уровня Мирового океана, изменение режима и интенсивности атмосферных осадков, увеличение количества тайфунов и ураганов, засушливых периодов и масштабных природных пожаров, рост неустойчивости в развитии природных процессов.

Достоверное прогнозирование последствий климатических изменений возможно, если оно базируется на реалистичных факторах, влияющих на климат. Среди таких факторов основными считаются солнечная радиация, парниковый эффект, вулканическая деятельность и механизмы теплообмена. В настоящее время мнение о том, что основная причина изменения глобального климата – парниковый эффект, претендует на статус достоверного. <…> убедительные научные доказательства, подтверждающие это мнение, не приводятся.

Парниковый эффект проявляется в способности ряда газов и аэрозолей удерживать тепло, получаемое нашей планетой от Солнца. Иными словами, приходящая от Солнца коротковолновая радиация разогревает поверхность нашей планеты, которая излучает тепло в виде длинноволнового (инфракрасного) излучения. Это тепло нагревает атмосферу и частично удерживается ею. Оценка парникового эффекта основывается на понятии эффективной температуры Земли и её отличии от фактической температуры земной поверхности. Парниковый эффект – естественный и важный процесс для нашей планеты. Потенциальную опасность представляет превышение нормы парниковых газов.

(По материалам журнала «Наука и жизнь»)

Эпиграфом к рассказу «Господин из Сан-Франциско» Иван Бунин взял строки из «Апокалипсиса»: «Горе тебе, Вавилон, город крепкий!» Таким образом, уже с эпиграфа, который позже был снят, начинал звучать сквозной мотив рассказа – мотив гибели, смерти. Он повторится и в названии гигантского корабля «Атлантида», <…> является в рассказе образом-символом современной цивилизации.

Основное событие рассказа – смерть господина из Сан-Франциско. С самого начала путешествия героя окружает масса деталей, напоминающих о смерти. Например, весьма любопытным героем рассказа является «наследный принц одного азиатского государства, путешествующий инкогнито». Описывая его, Бунин постоянно подчёркивает странную, как бы мёртвую внешность принца. Сухие руки, лакированная кожа, усы, как у мёртвого, маленький рост – всё это характерные признаки мумифицированного тела. Получается, что на борту «Атлантиды» в течение всего путешествия находится мертвец, а это, по суеверию моряков, считается плохим предзнаменованием.

Кстати, в 1912 году, за три года до появления рассказа Бунина, затонул гигантский пароход «Титаник», на борту которого везли мумию египетского фараона. По утверждению некоторых источников, пароход погиб именно из-за того, что в трюме везли мумию, погрузив её туда неаккуратно, не соблюдая обрядов.

(По А. Яблокову)

Я не согласен с тем, что писатель – это профессия. Писатель – это судьба. Это жизнь. Свой гонорар писатель может получить только в результате огромного труда. У нас же писательство рассматривается как своего рода «кормушка»: выпускают книжки, локтями пробивают себе дорогу, забывая о том, что хлеб искусства – чёрствый и тяжёлый хлеб.

Вот, например, случай из жизни Андрея Платонова, о котором мне рассказали. Платонов, как известно, не был избалован вниманием издательств. Печатали его мало, трудно. Больше ругали. И вот в тридцатых годах, получив более чем скромный гонорар, Андрей Платонов встретил в издательстве другого писателя, который в те года был «в чести». Его коллега, потрясая пачками денег, которые едва помещались у него в пригоршнях, обратился к Платонову: «Во как нужно писать, Платонов! Во как нужно писать!» Что ж, Платонов, как мы знаем, ныне известен во всём мире, а имя литератора, который «учил» Платонова, вряд ли кто вспомнит.

Трудно жил Булгаков, трудно жила Ахматова, трудно жил Зощенко. Но трудности не сломили их волю к творчеству. Писатель, истинный писатель, не поступается своей совестью, даже терпя нужду.

Что человеку важно? Как прожить жизнь? Прежде всего – не совершать никаких поступков, <...> роняли бы его достоинство.

(По Д.С. Лихачёву)

Даль был близок к человеку труда, прежде всего земледельцу, знал до тонкости предметы народного быта, мысли и чаяния простых людей, <...> психологию. «К особенностям его любви к Руси, – писал Белинский, – принадлежит то, что он любит её в корню, в самом стержне, основании её, ибо он любит простого русского человека, на обиходном языке нашем называемого крестьянином и мужиком. Как хорошо он знает его натуру! Он умеет мыслить его головою, видеть его глазами, говорить его языком».

А вот что сказал Гоголь о Дале: «Каждая его строчка меня учит и вразумляет, придвигая ближе к познанию русского быта и нашей народной жизни».

Народ одаривал Даля словами, пословицами, песнями, сказками, легендами, прибаутками. Сопровождавший Даля в поездках по деревням Мельников-Печерский отмечал: жители были убеждены, что собиратель слов вышел из крестьянской среды.

Своему детищу – а это около двухсот тысяч слов – Даль отдал полвека своей жизни. Его словарь – это не склад, где тихо и мирно пылятся слова; открой его – и они начинают оживать, двигаться, тянуть за собой многочисленную родню. Слова начинают говорить, улыбаться, резвиться, дружить или соперничать, смеяться и плакать, могут завести в дебри или вывести в чистое поле.

Посмотрим, как определяет Даль «слово»: «сочетание звуков, составляющее одно целое, которое означает предмет или понятие, речение».

(По В.И. Страдымову)

Существует Вселенная, существует человек, объясняющий мир, выражающий эти объяснения колебаниями звука, жестами <...> письменными знаками. В вечном движении мира действуют свои закономерности, отражающиеся в языке. Поэтому, исследуя структуры языка, человек познаёт законы мира. Кроме количественных соотношений, изучаемых математикой, в природе существуют универсальные правила, относящиеся к динамической структуре изменений и превращений материи. Они невыразимы количественными соотношениями математических формул. Это законы развития и взаимодействия, они демонстрируются в языках искусства: литературе, музыке, живописи.

Поиск строгих формальных средств для выражения и изучения законов развития и взаимодействия начался в давние времена. Об этом думали и Пифагор, потрясённый несоизмеримостью диагонали и сторон квадрата, и Платон, создавший теорию диалогического взаимодействия для поиска истинных суждений, и Эйнштейн, искавший законы взаимодействия гравитации и вещества.

Философы и математики, заметив одинаковые законы развития разнообразных объектов, предложили общее понятие – «сложная система». Система – это структурно организованный объект, в котором выделяются состояния, переходы, подструктуры и взаимодействия частей. Системный подход позволяет анализировать многие сложные объекты с позиций единой общей методологии.

В 30-х годах нашего столетия логики изобрели математическую теорию алгоритмов. Алгоритм – это сложная информационная система вместе с заданными правилами функционирования. В каждый момент, зная текущее состояние системы, её правила, можно предсказать множество её возможных последующих изменений.

(По А.Ю. Анисимову)

Вы идёте в парк, чтобы отдохнуть – без сопротивления отдаться впечатлениям, подышать чистым воздухом с его ароматом весны или осени, цветов и трав. Парк окружает вас со всех сторон. Вы и парк обращены друг
к другу, парк открывает вам все новые виды: поляны, боскеты, аллеи, перспективы, – и вы, гуляя, только облегчаете парку его показ самого себя. Вас окружает тишина, и в тишине с особой остротой возникает шум весенней листвы вдали или шуршание опавших весенних листьев под ногами. Слышится пение птиц или лёгкий треск сучка вблизи, какие-то звуки настигают вас вдали издали и создают особое ощущение пространства
и простора. Все чувства ваши раскрыты для восприятия впечатлений, и смена этих впечатлений создаёт особую симфонию – красок, объёмов, звучаний
и даже ощущений, которые приносят вам воздух, ветер, туман, роса…

«Но причём тут человек?» – спросят меня. Ведь это то, что приносит вам природа, то, что вы можете воспринять, и <…> с большей силой, в лесу, в горах, на берегу моря, а не только в парке.

Нет, сады и парки – это тот важный рубеж, на котором объединяются человек и природа. Сады и парки одинаково важны – и в городе, и за пределами города. Не случайно так много чудеснейших парков в родном нашем Подмосковье. Нет ничего более захватывающего, увлекающего, волнующего, чем вносить человеческое в природу, а природу торжественно, «за руку» вводить в человеческое общество: смотрите, любуйтесь, радуйтесь.

(По Д.С. Лихачёву)

На берегу Чуи мы увидели двух коров и несколько овец. Они щипали траву. Вокруг них ходила небольшая, с рыжими подпалинами лайка. Пастуха не было видно.

– И не ищите, – сказал нам шофёр. – Динка сама пасёт их.

– Как так? – удивились мы.

– А вот так. Утром пригоняет их, а вечером ведёт домой.

Мы приехали к домику охотника, начало темнеть. У ворот послышалось мычание. Подошли коровы и овцы. Сзади Динка, умнейшая собака непонятной породы.

Инженер, который ехал с нами, восхитился и стал торговать у хозяйки собаку. Хозяйка долго не хотела продавать, но инженер уговорил её. Он был очень доволен.

– Вот это собака, – сказал он, – трудяга. Не какая-нибудь болонка. Делает дело, оправдывает своё место на земле.

Он не мог нахвалиться Динкой, до поздней ночи рассуждал о смысле собачьей жизни.

Осенью мы заехали к инженеру. Он жил в дачном посёлке под Москвой. На калитке висела дощечка: «Осторожно: во дворе злая собака». Мы открыли калитку и пошли к дому. Из будки выскочила чёрная, в рыжих подпалинах собака и залаяла на нас.

– Динка, Динка, – закричали мы.

Собака остановилась, внимательно посмотрела, вильнула хвостом и потащилась в будку.

Когда мы шли обратно, за заборами на разные голоса лаяли собаки. <...> было множество: овчарки, доги, дворняжки, и на каждой калитке висели жестянки о злых собаках.

(По Д.А. Гранину)

У художника Ореста Кипренского бывали минуты сосредоточенности и внимания. Они приходили внезапно. Они застигали художника то
среди улицы, то в разгаре беседы с друзьями. Как бы от сильного внутреннего толчка окружающий мир преображался. Куда ни взглянешь, всюду лежали чистые краски, то плотные, то совершенно прозрачные, созданные светом северного солнца, снегом, огнём фонарей. Привычная земля казалась в <…> минуты творением гениальных художников или архитекторов. Цвет неба и облака были как будто написаны венецианцами,
а горизонты, синие от прохладного воздуха, провёл своим безошибочным карандашом Растрелли.

Однажды на зимнем рассвете Кипренский шёл по мосту через Неву, опустив голову, и ни о чём не думал, – ему хотелось спать. Запоздалая тройка пронеслась мимо. Колкая морозная пыль посыпалась в лицо. Кипренский очнулся, поднял голову и остановился. То, что он увидел вокруг, было больше похоже на торжественный сон, чем на петербургское утро. Ночь не хотела уходить из столицы. Она лежала пластами тяжёлого сизого воздуха у подножия зданий и в глубине садов. Взошло солнце. Багровый свет уже загорался в окнах дворцов и падал вниз, в темноту, вырывая из неё то полосатую будку часового, то бронзовый· памятник полководцу, седой
от снежной пыли, то капитель колонны, украшенную замёрзшими листьями аканта. Летел густой, медленный снег. Чудилось, что он зарождается
в чистом воздухе между землёй и небесным сводом.

Кипренский долго смотрел на торжественное падение снега среди немоты и безлюдья петербургских площадей. Столица покрывалась белым блеском. «Как я счастлив, что родился в России!» – подумал Кипренский. Дома Кипренский сбросил мокрую шинель и сел к топившейся печке.

– Где, – сказал он с тоской, – где я возьму красок, чтобы изобразить это зимнее безмолвие, и этот блеск, и дворцы, утратившие объём и тяжесть,
и, наконец, волнение своего сердца? Какой божественной кистью я смогу передать немой восторг этого утра?

(По К.Г. Паустовскому)

В какой-то момент здесь, в Америке, я услышала о русском «докторе Лизе» – и вдруг поняла, что это же она, наша Лиза Глинка. Тогда Лиза занималась обустройством первых хосписов в России и на Украине. Кто-то из журналистов в интервью назвал её «доктор Лиза», – памятуя о другом русском докторе – о Фёдоре Гаазе, устроителе первых в России домов призрения для отторженных, больных и обречённых. Лиза возразила: «Доктор Гааз – святой, а я обыкновенная женщина». Кажется, журналист, придя в восторг от этой фразы, не понял, что это – не скромность, которая «украшает великих», а правда, Лизина правда. Да, она обыкновенная женщина, которая по-человечески относится к смерти.

Из этого человеческого отношения к жизни и смерти и возникает, кажется, сила простой обычной женщины Лизы Глинки. Елизаветы Петровны. В 1999 году она, американский врач-реаниматолог, основала первый хоспис при онкологической больнице г. Киева. А позднее, в 2007 году, в Москве создала благотворительный фонд «Справедливая помощь», который оказывает поддержку и врачебную помощь малообеспеченным и бездомным. Название «Справедливая помощь» очень «Лизино». И это действительно справедливо. Чувство справедливости и определяет главное содержание работы Лизы. Потому в нашем расчётливом, жёстком мире «доктор Лиза» всегда будет выглядеть «не от мира сего», и легче назвать её святой, <...> её деяния – норма именно для человека.

(По М.М. Адамович)

Дело художника – выразить своё ви́дение мира, и другой цели искусство не имеет. Но таков таинственный закон искусства, что ви́дение вовне выражается тем гармоничнее, чем оно само в себе своеобразнее и глубже. Здесь, в отличие от мира вещественного, внешняя прелесть есть безошибочный признак внутренней правды и силы. Пленительность искусства – та гладкая, блестящая, переливающаяся всеми цветами радуги ледяная кора, которою как бы остужает огненная лава художнической души, соприкасаясь с наружным воздухом, с явью. Ясно только одно: чем сильнее кипение, тем ярче и радужнее форма.

Эта внешняя пленительность искусства необыкновенно важна: она играет в духовном мире ту же роль, какую в растительном мире играет яркая окраска цветка, манящая насекомых, которым предназначено разносить цветочную пыльцу. Певучесть формы привлекает инстинктивное внимание людей. Ещё не зная, какая ценность скрыта в художественном создании, люди безотчётно влекутся к нему и воспринимают его ради его внешних чар. Но вместе с тем блестящая ледяная кора скрывает от них глубину, делает её недоступной; в этом – мудрая хитрость природы. Красота – приманка, но красота – и преграда. Прекрасная форма искусства всех манит явным соблазном, чтобы весь народ сбегался глядеть; и поистине красота никого не обманет. Но слабое внимание она поглощает целиком, для слабого взора она непрозрачна: он осуждён тешиться ею одной, – и разве это малая награда? Лишь взор напряжённый и острый проникает в неё и видит глубины тем глубже, чем <...> он острей.

(По М.О. Гершензону)

Важным языковым средством художественной литературы является синтаксическая выразительность. Почему же так важен для художественного произведения его поэтический синтаксис, вплоть до длины фразы
и расположения слов в ней? Дело в том, что первоначально искусство слова существовало не в печатном тексте, а в виде устного рассказа, повествования, песни и т.д. Литература очень хорошо помнит о своём происхождении из звучащего слова и никогда не порывает с ним.

В отличие от других видов письменной речи (научной, деловой и т.п.), литературная речь есть речь потенциально звучащая. Поэтому художественный текст нельзя просто пробегать глазами, фиксируя смысл; его надо хотя бы мысленно слышать – без этого теряется очень многое: утрачивается какая-то сторона смысла (чаще всего в <…> случаях ускользает эмоциональная тональность), обедняется представление о художественном своеобразии, да и удовольствие от чтения многих художественных произведений при чтении только глазами во многом уменьшается, а то и вовсе пропадает. Вот поэтому в художественном произведении так важен синтаксис: в нём воплощаются, опредмечиваются живые интонации звучащего слова. Недаром многие писатели стремились к музыкальности своей фразы, а А.П. Чехов писал, что запятые служат «нотами при чтении».

(По А.Б. Есину)

М.М. Зощенко был небольшого роста, строен и очень хорош собой. Глаза у него были задумчивые, тёмно-карие; руки – маленькие, изящные. Он ходил легко и быстро, с военной выправкой – сказывались годы сначала в царской, <...> в Красной Армии. Постоянную бледность он объяснял тем, что был отравлен газами на фронте. Но мне казалось, что и от природы он был смугл и матово-бледен.

Не думаю, что кто-нибудь из нас уже тогда разгадал его, ведь он и сам провёл в разгадывании самого себя не одно десятилетие. Меньше других его понимал я – и это неудивительно: мне было восемнадцать лет, а у него за плечами была острая, полная стремительных поворотов жизнь. Но всё же я чувствовал в нём неясное напряжение, неуверенность, тревогу. Казалось, он давно и несправедливо оскорблён, но сумел подняться выше этого оскорбления, сохранив врождённое ровное чувство немстительности, радушия, добра. Думаю, он уже и тогда был высокого мнения о своём значении в литературе, но знаменитое в серапионовском кругу «Зощенко обидится» было основано и на другом. Малейший оттенок неуважения болезненно задевал его. Он был кавалером в старинном, рыцарском значении этого слова – впрочем, и в современном: получил за храбрость четыре ордена и был представлен к пятому в годы Первой мировой войны.

Он был полон уважения к людям и требовал такого же уважения к себе.

(По В.А. Каверину)

После встречи в поезде с художником я приехал в Ленинград. Снова открылись передо мной торжественные ансамбли его площадей и пропорциональных зданий.

Я подолгу всматривался в них, стараясь разгадать их архитектурную тайну. Она заключалась в том, что <...> здания производили впечатление величия, на самом же деле они были невелики. Одна из самых замечательных построек – здание Главного штаба, вытянутое плавной дугой против Зимнего дворца, – по своей высоте не превышает четырёхэтажного дома. А между тем оно гораздо величественнее любого современного высотного дома.

Разгадка была простая. Величественность зданий зависела от их соразмерности, гармонических пропорций и от небольшого числа украшений: оконных наличников, барельефов.

Всматриваясь в эти здания, понимаешь, что хороший вкус – это прежде всего чувство меры.

Я уверен, что эти же законы соразмерности частей, отсутствия всего лишнего, простоты, при которой видна и доставляет истинное наслаждение каждая линия, – всё это имеет некоторое отношение и к прозе.

Писатель, полюбивший совершенство классических архитектурных форм, не допустит в своей прозе тяжеловесной и неуклюжей композиции. Он будет добиваться соразмерности частей и строгости словесного рисунка.

Композиция прозаической вещи должна быть доведена до такого состояния, чтобы нельзя было ничего выбросить и ничего прибавить без того, чтобы не нарушились смысл повествования и закономерное течение событий.

(По К.Г. Паустовскому)

Осенью 1832 года доктор Даль, ординатор Санкт-Петербургского военно-сухопутного госпиталя, отправился к Пушкину со <...> книгой «Русские сказки», недавно изданной и вызвавшей неудовольствие правительства, нашедшего в них политический умысел. Оставшиеся у книгопродавцев экземпляры «Русских сказок» были изъяты, автор допрашивался в Третьем отделении.

Прежде Даль не был близко знаком с Пушкиным и теперь шёл к поэту с понятным волнением.

Сам Даль так вспоминает об этой встрече с Пушкиным: «Пушкин по обыкновению своему засы́пал меня множеством отрывочных замечаний, которые все шли к делу, показывали глубокое чувство истины. „Сказка сказкой, – говорил он, – а язык наш сам по себе, и ему-то нигде нельзя дать этого русского раздолья, как в сказке. А как это сделать, – надо бы сделать, чтобы научиться говорить по-русски и не в сказке… А что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото! А не даётся в руки, нет!”».

Пушкина порадовало собирательство Далем народных слов, пословиц и поговорок. Позднее Даль писал: «Я не пропустил дня, чтобы не записать речь, слово, оборот на пополнение своих запасов». И дальше: «Пушкин горячо поддерживал это направление».

По настоянию Пушкина Даль стал готовить словарь живого великорусского языка, и перстень, подаренный ему умирающим Пушкиным, – это дружеское напутствие, благословение на великий подвиг.

(По В.И. Страдымову)

Стандарт прочно вошёл в современную жизнь. Но если заглянуть
в глубь веков, то окажется, что уже тысячу лет назад плоский кирпич из вымешенной красной глины – плинфа – выделывался определённых стандартных размеров. Типовыми были на Руси избы, хотя этих слов тогда не употребляли. Избы рубили по образцу: как у деда, как у соседа, как
в ближайшей деревне. Типовое сооружение было подсказано человеку здравым смыслом. С незапамятных времён всё лучшее, рациональное, появлявшееся в технике строительства, оставалось надолго, закреплялось, проверялось и перепроверялось жизнью и передавалось из поколения
в поколение.

В Москве в XVII столетии существовал рынок Скородом, где продавались типовые сборно-разборные дома. Собрать их не составляло никакого труда, и местные жители охотно пользовались этой услугой.

После войны с Наполеоном восстановление Москвы производилось
с применением стандартных конструкций, типовых столярных и лепных деталей. Многие жилые дома были построены по одному из образцовых проектов. <…> каждый из домов имел своё лицо. Пройдитесь по Сивцеву Вражку или Замоскворечью, вы и сегодня увидите эти скромные особнячки с мезонинами. Почти всюду семь или девять окон по главному фасаду. Так повелось с давних времён, что при строительстве повторяли размеры, пропорции, композицию, а детали могли быть иными, потому и не найти двух абсолютно одинаковых зданий.

(По Л.И. Даниловой)

Официально-деловой функциональный стиль русского литературного языка $–$ это та его разновидность, которая функционирует в сфере административно-правовой общественной деятельности. Он реализуется
в текстах законов, приказов, указов, распоряжений, договоров, актов, различных документов (справок, удостоверений, доверенностей и проч.),
в деловой переписке организаций. Из перечня речевых жанров следует, что основная форма его реализации письменная.

Несмотря на то что этот стиль подвергается серьёзным изменениям под влиянием социально-исторических сдвигов в обществе, он выделяется среди других функциональных разновидностей языка своей стабильностью, традиционностью, замкнутостью и стандартизованностью.

Названные черты официально-делового стиля отражаются не только
в системе языковых средств, но и в неязыковых способах оформления конкретных текстов: в композиции, рубрикации, выделении абзацев и проч., т.е. в стандартизованном оформлении многих деловых документов.

Стандартизация деловой речи (прежде всего языка массовой типовой документации) $–$ одна из наиболее приметных черт официально-делового стиля. Процесс стандартизации развивается в основном в двух направлениях: а) в широком использовании готовых, уже утвердившихся словесных формул, трафаретов, штампов (<…>, стандартных синтаксических моделей
с отымёнными предлогами: в целях, в связи с, в соответствии с и т.д., что вполне закономерно, поскольку намного упрощает и облегчает процесс составления типовых текстов деловых бумаг); б) в частой повторяемости одних и тех же слов, форм, оборотов, конструкций, в стремлении
к однотипности способов выражения мысли в однотипных ситуациях,
в отказе от использования выразительных средств языка.

М.М. Зощенко был небольшого роста, строен и очень хорош собой. Глаза у него были задумчивые, тёмно-карие; руки – маленькие, изящные. Он ходил легко и быстро, с военной выправкой – сказывались годы сначала в царской, <...> в Красной армии. Постоянную бледность он объяснял тем, что был отравлен газами на фронте. Но мне казалось, что и от природы он был смугл и матово-бледен.

Не думаю, что кто-нибудь из нас уже тогда разгадал его, ведь он и сам провёл в разгадывании самого себя не одно десятилетие. Меньше других его понимал я – и это неудивительно: мне было восемнадцать лет, а у него за плечами была острая, полная стремительных поворотов жизнь. Но всё же я чувствовал в нём неясное напряжение, неуверенность, тревогу. Казалось, он давно и несправедливо оскорблён, но сумел подняться выше этого оскорбления, сохранив врождённое ровное чувство немстительности, радушия, добра. Думаю, он уже и тогда был высокого мнения о своём значении в литературе, но знаменитое в серапионовском кругу «Зощенко обидится» было основано и на другом. Малейший оттенок неуважения болезненно задевал его. Он был кавалером в старинном, рыцарском значении этого слова, впрочем, и в современном: получил за храбрость четыре ордена и был представлен к пятому в годы Первой мировой войны.

Он был полон уважения к людям и требовал такого же уважения к себе.

(По В.А. Каверину)

Всё то, о чём мы говорим, является только содержанием речи, темой наших слов. <…> темой может быть, например, «природа», «человек», «придаточное предложение». Но чужое высказывание является не только темой речи: оно может войти в речь и её синтакси­ческую конструкцию как особый конструктивный элемент. Более того, чужое высказывание, оставаясь только темой речи, может быть лишь поверхностно охарактеризовано. Для того чтобы проникнуть в его содержательную полноту, необходимо ввести его в конструкцию речи. При этом чужая речь сохраняет свою конструктивную и смысловую самостоятельность, не разрушая речевой ткани принявшего её кон­текста. В то же время, будучи конструктивным элементом авторской речи, чужое высказывание является
и темой авторской речи, входит в её тематическое единство.

Чужая речь мыслится говорящим как высказывание другого субъ­екта, первоначально совершенно самостоятельное, конструктивно законченное
и лежащее вне данного контекста. Вот из этого самосто­ятельного существования чужая речь переносится в авторский кон­текст, сохраняя при этом своё предметное содержание и хотя бы рудименты своей языковой целостности и первоначальной конструк­тивной независимости.

Авторское высказывание, принявшее в свой состав другое высказывание, вырабатывает синтаксические, стили­стические
и композиционные нормы для его частичной ассимиляции, приобщения
к синтаксическому, композиционному и стили­стическому единству авторского высказывания, сохраняя в то же время, хотя бы в рудиментарной форме, первичную самостоятель­ность чужого высказывания.

(По В.Н. Волошинову)

Параллелизм терминов «словесное ударение» и «фразовое уда­рение» не случаен. Акцентный язык – это язык с системой словесного ударения. Подобно тому как в слове акцентного языка один из его элементов – слог –отличается большей чёткостью произнесения и большей яр­костью просодических, то есть ритмико-интонационных, характеристик, различных в разных язы­ках, во фразе или в её части одно из слов отличается более яркими просодическими характеристиками, что воспринимается как его ударность, или «выделенность».

Реализация фразовых ударений разных ти­пов, в том числе и главного, зависит от типа интонационного чле­нения и оформления, а также от позиции слова в интонационном контуре и испытывает влияние общих тенденций временного раз­вития просодических параметров. Иными словами, наличие или отсутствие просодического вы­деления на слове – это сфера собственно фразового ударения, а его реализация зависит от его позиции и от коммуникативного типа предложения, то есть от фразовой интонации.

<…> касается и словесно­го ударения. Русское слово со своим акцентным контуром звучит по-разному в разных условиях фразового выделения, в сильных и слабых интонационных позициях, а для достижения определённой степени фразового ударения в зависимости от позиции и типа ин­тонации на первый план выступают те или иные ритмико-интонационные параметры.

(По А.В. Павловой, Н.Д. Светозаровой)